Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

Но где Аристотель заимствовал этот свет, сияние которого руководило его в созидании его гигантской энциклопедии? В тех многочисленных трудах, которые уже были совершены греческим гением, с тех пор как наука принесла свои первые цветы под небом Ионии, в той обширной, несколько беспорядочной, но переполненной богатствами философской энциклопедии, которую раскрывают перед нами книги Платона. Прибавим, что в силу своего гения, творческого по самой сущности, Аристотель так же много извлек из самого себя. Он почерпал свои идеи из результатов своих собственных исследований, простиравшихся во всех направлениях и оплодотворяемых его могучими размышлениями, особенно с тех пор как, расставшись с академией Платона и вынесши из его преподавания все, что нашел нужным, он стал поверять опытом, умножать наблюдением и рассекать анализом все разнообразные элементы, входившие в философию. Ибо способность верно судить у Аристотеля была равна способности верно видеть. Соединяя в себе оба великие дара, почти всегда разделенные, он обладал гением в одно и то же время в высшей степени положительным и в высшей степени метафизическим.

Поэтому, когда явился наконец во всем величии многосложный плод сорокалетних трудов, неустанно совершаемых при помощи столь энергических дарований, то это была минута, ни с чем не сравнимая, не только в ученой Греции, но, можно сказать, в научной истории всех народов. Мы не станем здесь перечислять многочисленные сочинения бессмертного философа; но мы можем сказать, не предвосхищая похвал, которые будут ему возданы в его биографии, что из всех наук, установленных им, одни вышли из его рук до такой степени совершенными, что к ним потом ничего не было прибавлено, другие же, способные, по самой своей природе, и к развитию и к прогрессу, так верно были им утверждены на истинных основаниях, что потом никто не пытался изменить эти основания.

«Ничто существующее, – говорит Цицерон, – не происходит вдруг; всякая вещь представляет постепенное происхождение и возрастание». Это замечание столь же верно в отношении к созданиям духа, как и к произведениям вещества. Обширные познания Аристотеля доказывают, что познания его предшественников не были совершенно пусты и ничтожны; развитая наука предполагает, что до нее была наука зачаточная.

Эти-то зачатки философии, эти первые понятия точных наук мы и постараемся отыскать и проследить в людях, работавших до Аристотеля и подготовивших его появление и торжество. В то же время мы попытаемся воскресить пред собою самих этих философов, излагая то, что сохранили нам древние авторы и предания относительно их жизни и личности.

Жизнь этих великих людей, преданных служению науке, не чужда приключений и даже драм, нередко потрясающих. По этому случаю мы не повторим выражения Кузена, что «философия зародилась в крови и слезах». Мы не думаем, что, для того чтобы сделать ее интересной, нужно преувеличивать число ее жертв. Одна жертва достаточна, чтобы предать поношению потомства всякую власть, посягающую на свободу человеческой мысли. Но нужно признаться, что, по свидетельству истории, если исключить Анаксагора, осужденного на смерть ареопагом и спасенного Периклом от исполнения приговора, и Аристотеля, добровольно изгнавшего себя из Афин после смерти Александра, чтобы избежать политических врагов, – смерть Сократа не имеет ничего себе подобного в греческой и римской древности. Но после древних времен Молох, жаждущий крови свободных мыслителей, действительно пожрал немало жертв. В Средние века и даже до семнадцатого столетия сколько людей погибло мечом или огнем, искупая идеи, которым даже не ставили в вину то, что это были философские идеи, и которых все преступление состояло в несогласии с идеями властвовавших! Сколько костров было сожжено, сколько мук вынесено из-за простых теологических споров или из-за нелепых подозрений в волшебстве и магии!

В древности истинными врагами ученых и философов были общее невежество народа, некоторые предрассудки, например тот, по которому нельзя было прикасаться к трупам, наконец, необходимость покидать отечество, чтобы искать познаний в отдаленных местах, в известных семействах, наследственно сохранявших их предание как монополию, или в храмах, где жрецы ревниво скрывали их.

Эти путешествия, предпринимаемые в чистом интересе науки, не были притом дозволены каждому, а чего они стоили иногда философам, которые могли позволить себе эту роскошь!

Чтобы получить некоторые сведения от египетских жрецов, Пифагор должен был стать сам жрецом и подвергнуться сперва долгому и строгому искусу в храмах. Спустя потом несколько лет, попавши в руки персов, завоевавших эту страну, он был уведен ими в Вавилон как часть добычи Камбиза!

Демокрит, потративши большую часть своей долгой жизни в ученых путешествиях по Египту, Азии и островам Архипелага, воротился в Абдеры, богатый наукою и годами, но вовсе без денег. Любовь к науке стоила ему всего его имущества. Его сограждане применяют к нему закон, карающий детей, расточивших свое наследство, и долгое время он считается в глазах абдеритян безумцем за тот образ жизни, который он ведет.

Если бы нужно было присоединить другие имена, то мы указали бы на Ктезиаса из Книда, на Демокеда из Кротоны – двух ученых и знаменитых врачей, которые были призваны ко двору восточных деспотов и удержаны в плену именно по причине своей учености и тех услуг, который можно было из нее извлечь!

Вот каково было в начале греческого общества положение философов, даже тех, которые были настолько богаты, что могли путешествовать и искать познаний во всех иноземных святилищах. Дела шли таким порядком в шестом и пятом веке до христианской эры, то есть в то самое время, когда ионийская школа блистала всем своим блеском, и в Великой Греции основывалась школа Пифагора. Следовательно, можно себе вообразить, что делалось до этой славной эпохи, в тот долгий период, который ознаменован появлением так называемых семи мудрецов! Что мог тогда сделать человек, наилучше одаренный для науки, в особенности если к другим препятствиям, останавливавшим его на каждом шагу, присоединялась бедность! Единственное, что ему оставалось, – уйти в самого себя, изучать человеческую природу по своей собственной и повторять с Виасом, одним из семи мудрецов Греции: я все ношу с собою.

Но то, что носил Виас, не могло доставить никаких элементов, полезных для науки, как мы ее понимаем теперь. Наука у древних мудрецов была совершенно внутренняя философия, мало чем отличающаяся от чистой морали, – элемент, который мы принуждены исключить из нашего биографического сборника, так как ему невозможно приписать никакого значения в истории научного прогресса.

Впрочем, бедность, как нам кажется, не составляла для философа древних времен более значительного препятствия, чем общее невежество народа. Не только философ не мог ждать никакой помощи от своих современников, но