Чудеса арабского халифата - Александр Григорьевич Юрченко

самом деле, люди опыта знают фактическое положение [что дело обстоит так-то], а почему так — не знают; между тем люди искусства знают «почему» и постигают причину» (Аристотель. Метафизика. 981а24). Люди искусства превращают «сведения» в «знания». В сборниках о чудесах нет ни одного сюжета, в котором бы разъяснялось, почему эти чудеса происходили. На первый взгляд, сборники предстают кладбищем диковинных сведений, так и не ставших знаниями. В первую очередь это справедливо в отношении ранних списков чудес. Говоря о чудесах, мы говорим о пограничных явлениях или состояниях, причем линия разрыва соединяет природные и культурные пространства. То, что диковинки не пополняют фонд рациональных знаний, было понятно первому поколению арабских географов, отказавшемуся от фиксирования чудесного. Ал-Бируни было ясно, что суть диковинок противоречит естественным причинно-следственным связям. Перед нами архив свидетельств, которые не считались научным знанием. Это третья особенность сведений о чудесах.

Коллекционирование диковинок не цель, а результат эпохи арабских географических открытий, освоения новых природных зон и пространств других культур. Если первые списки чудес связаны с описанием границ, то последующие — с осознанием неоднородности культурных пространств. Рассказы о диковинных вещах уже выглядят как заметки на полях географических сочинений, свидетельствуя о чудесах творения Создателя. Так начинается приручение диковинного, завершенное литературой адобо{4}.

Масштаб космографий, заданный пространством Арабского халифата, с неизбежностью превысил это пространство. Мировой фонд мифологических сюжетов открывал широкие возможности для описания разных уровней бытия. Диковинки интересовали сложных людей. Отдельной темой является адаптация чужого наследия. Средневековые арабские перечни чудес зачастую предстают каталогом языческих греко-римских артефактов, вместилищем знаний и практик, отринутых ортодоксальным исламом. Перенос столицы Халифата в Месопотамию породил в высшей степени странный список диковинок семи городов мифического Вавилона. Насколько мне известно, эта сумма коротких рассказов остается неразъясненной по сей день. Неясно ее происхождение. Итак, предмет моего исследования обозначен.

Кратко обрисую несколько портретов.

С именем багдадского халифа ал-Васика (842–847), внука Харуна ар-Рашида, связывается несколько экспедиций и географических изысканий, хотя бы и вызванных совершенно удивительными поводами (так, халиф увидел во сне, что преграда Искан-дара рухнула, и отправил экспедицию на восток, чтобы убедиться в ее сохранности). В двух из них участвовал по его поручению известный математик и астролог Мухаммад ибн Муса (ум. 873). Первая экспедиция направилась с разрешения византийского императора в Малую Азию, где между Аморией и Никеей она осмотрела пещеру с семью спящими отроками; характерно, что Мухаммад ибн Муса в находившихся здесь мумифицированных трупах отказался признать тех спящих отроков, о которых идет речь в Коране. Рассказ с его слов передает Ибн Хордад-бех. Второй поездкой, в которой Мухаммад ибн Муса принимал участие по поручению халифа, было посольство к тархану, правителю хазар, связанное со знаменитым путешествием Саллама ат-Тарджумана к стене Гога и Магога (Ибн Хордадбех. § 56а; 77). Что мотивировало поиск мифических объектов?

Мутазилиты, чьи религиозные воззрения разделял халиф ал-Васик, были основателями философского рационализма в исламе. Экспедиции халифа не имели познавательных целей, а должны были буквально подтвердить то, о чем говорится в Коране. Со стеной Гога и Магога (араб, йаджудж и маджудж), возведенной Зу-л-Карнайном (Ис-кандаром), связывалось предание о конце света{5}. В эсхатологической перспективе падение преграды означало завершение земной истории. Экспедиция, возглавляемая Салламом ат-Тарджуманом, разыскала преграду и убедилась в ее сохранности. Исходя из мутазилитской установки на буквальное понимание Корана, экспедиция не могла не разыскать Преграду Искандара. Однако ал-Бируни сомневается, что посланцы халифа видели ее {ал-Бируни. Хронология, с. 54–55).

Интересующие нас загадки сохранились в сочинениях двух авторов.

В «Книге путей и стран» Абу-л Касима Убайдаллаха ибн Хордадбеха (885 г.), начальника почты и государственного осведомления в провинции Джибаль (северо-западный Иран), есть описание диковинок Рима, рассказ об Александрийском маяке, выписка из книги арабского географа Абдаллаха ибн Амра (VII в.) о четырех чудесах света, рассказ о находке 24 корон в доме царей в Андалусе и огромного котла в Байканде, описание древнеегипетских обелисков в Айн Шамсе, сведения о двух больших египетских пирамидах и проникновении в одну из малых пирамид. Осведомленность Ибн Хордадбеха неудивительна, поскольку, по словам географа ал-Мукаддаси, «он был вазиром халифа и имел полный доступ к научным сокровищам библиотеки эмира правоверных».

Наиболее любопытна заметка Ибн Хор-дадбеха о магических практиках индийцев. «Индийцы утверждают, что при помощи заклинаний они достигают того, что захотят. Они поят кого-либо ядом, [а затем] выводят [яд] из того, кого напоили. У них [свое] представление [о вещах] и [свое] мышление. Согласно им, они разрешают и запрещают, причиняют зло и приносят пользу. У них воображение проявляется так, что от этого приходит в смущение даже искушенный [в этом]. Они вызывают бездождие и холод» (Ибн Хордадбех. § 42). Индийцы мыслят реальность иначе, чем арабы.

За разъяснением обратимся к ал-Бируни, которому известно об отличии лечебных практик арабов и индийцев, использующих яды как лекарства. «В лечении [врачи] больше склонны к лекарственной пище, нежели к ядовитым лекарствам, за исключением необходимых [случаев]. <...> Тут среди наших врачей имеет место нечто удивительное, а именно: некоторые из них устремляют свои силы [только] к одному искусству и совершенствуются в нем; они называются окулистами, или хирургами, или костоправами, или кровопускателями. Точно также в книгах индийцев упоминается, что среди категорий их врачей есть категория, известная под названием «лечащие ядами». Даже в их книгах звездных предсказаний упоминаются отличительные черты таких [врачей] и их биографии, подобно тому, как упоминаются биографии землевладельцев, воинов, купцов и других сословий. До сих пор мне не удалось выяснить истинное положение вещей у них и как они осуществляют свое искусство» (ал-Бируни. Книга о лечебных веществах, с. 134–135). Таким образом, признается существование альтернативной картины мира.

Географ Йа'куби рассказывает о своих первых шагах в «Книге стран» (891 г.): «В расцвете молодости, при всей силе возраста и гибкости ума я старался узнать историю стран и расстояния между одной страной и другой, ибо я отправился путешествовать в молодом возрасте, и путешествия мои шли одно за другим, а пребывание на чужбине затянулось. И бывало, когда я встречал [какого-нибудь] мужа из тех стран, я спрашивал о его родине и столице. И когда он говорил мне о месте своего жительства и пребывания, я спрашивал его об этой стране... о его рождении... каковы там посевы, каковы жители — арабы или неарабы... что пьют обитатели ее. Я спрашивал об их одеяниях... их религии, их учениях, их властителях... о пространстве этой страны, какие страны к ней близки, какие пути. Затем записывал все, что сообщал мне [человек], в правдивость которого я верил. Я помогал себе расспросами одних людей