Из кожи вон. Правдивая история о том, что делает нас людьми - Цай Чунда

Тяжело, наверное, писать такую книгу.

Должно быть, его сердце исполосовано шрамами.

Но это и хорошо, так как израненное сердце – сердце, которое болит, истекает слезами, дрожит, – остается восприимчивым и чутким, оно сжимается и бьется.

Порой тело забывает о нем. Но живое, бьющееся, горящее сердце всегда помнит о теле, ведь наша телесная оболочка обозначает жизненные пределы. Возможно, в жизни потому и есть смысл, что она конечна. Чтобы противостоять смерти, мы из последних сил тянемся к другим людям, выходим из себя, напрягаем силы и волю, вожделеем и мечтаем.

Все это крайне важно и интересно, но все равно смысл жизни ускользает от нас.

Вот почему душа, которая, с точки зрения китайцев, живет в сердце, так привязана к своей человеческой оболочке. Китайцы верят, что в небесных чертогах нестерпимо холодно. Кто захочет остаться в ледяном раю? Каждый предпочтет вернуться в мир людей и прожить жизнь заново.

Раз на раз не приходится,

Сон и явь отличаются.

Если переписать все заново,

Придется начать все сызнова:

И падать в пропасть,

И разбивать сердце.

Я не могу определить, что это за книга, – во всяком случае это не роман и не автобиография. Но точно знаю, чем она не является, – это не развлекательная модная книжонка и не занудный «творческий труд». Литература не так важна, как жизнь, как тело, как сердце. Литература намного проще. Цай Чунда не пишет «гладко», в его стиле есть шероховатость и недосказанность, но, когда он раскрывает перед нами душу, не думаешь о стиле и приемах, а видишь только, как он, положив руку на сердце, рассказывает о том, что ему довелось пережить.

Ведь он так молод, но столько испытал…

Ли Цзинцзэ[6] 8 ноября 2014 года

Глава 1. Из кожи вон

Моя прабабушка со стороны матери дожила до девяноста девяти лет. Нрав у нее был крутой. Ее дочь – моя бабушка – внезапно умерла на шестом десятке. Что может быть ужаснее, чем пережить собственного ребенка? Родственники беспокоились за прабабушку и по очереди присматривали за ней. Однако в день похорон она, бранясь без всякого повода, суетливо засеменила к гробу, открыла крышку и взглянула на лицо дочери, потом проверила на кухне, готовы ли жертвенные приношения. Вернувшись в зал, прабабушка услышала шум – кто-то пытался убить курицу, но не сумел перерезать сонную артерию, и несчастная металась по всему дому, разбрызгивая кровь. Прабабушка резво бросилась к птице, схватила ее и со всей силы безжалостно швырнула об пол.

Курица несколько раз беспомощно дернула лапкой и затихла. «Так-то лучше! Негоже, чтоб душа мучилась в теле», – прабабушка порой выражалась весьма витиевато, хотя и была безграмотной крестьянкой. Правда, некоторые считали ее колдуньей.

Все, словно онемев, молча смотрели на нее.

На похоронах прабабушка не проронила ни звука. Даже когда гроб с телом вот-вот должен был отправиться в печь, она лишь прищурилась и бросила на рыдающих родственников косой, будто презрительный взгляд. Не исключено, что прабабушка просто клевала носом – ведь она была уже очень старой.

Я тогда ходил в первый класс. У меня не укладывалось в голове, как можно быть такой холодной и бесчувственной. Помню, я все теребил ее: «Бабушка, разве тебе не грустно?» Корявое от старости лицо разглаживалось в едва уловимой улыбке: «А какой в том прок?»

Эту фразу я потом слышал от нее много раз. После смерти дочери она часто приходила к нам в гости. Как-то прабабушка сказала: «Умирая, она просила позаботиться о тебе, Черныш. У тебя ведь нет других бабушек и дедушек, а родители вечно пропадают на работе». Тогда-то я уразумел смысл слов, произнесенных на похоронах.

Прабабушка не знала жалости. Стоило лишь взглянуть, как она резала овощи и мясо – одинаково остервенело кромсая листья и отделяя плоть от костей. Однажды я услышал, как она тихо ахнула на кухне. «Ба, что случилось?» – крикнул я из другой комнаты. «Да ничего, только палец отрезала», – ответила она. Все засуетились, забегали вокруг нее, а она невозмутимо наблюдала за суматохой, словно это вовсе ее не касалось.

Пока мы с матерью ждали у больничной палаты, где прабабушке пришивали кончик пальца, мать рассказала мне историю про моего дядю. Когда он был еще маленьким, прабабушка решила научить его плавать и просто бросила в море. Еще чуть-чуть, и дядя утонул бы, но сосед, наблюдавший за этой сценой, не выдержал и прыгнул за ним. Ребенка он спас. А через пару дней увидел, как она снова швырнула внука в воду. Люди называли ее бессердечной, а прабабушка лишь цедила сквозь зубы: «Пусть тело служит человеку, а не человек телу».

Когда прабабушку выписали из больницы, я не вытерпел и спросил ее, правду ли рассказала мать. Она спокойно кивнула: «Все верно. Чего ради холить этот кожаный мешок? Знай, как им пользоваться, тогда выйдет толк». Говоря по правде, в то время мне было невдомек, что она имеет в виду.

Мне казалось, она сделана из камня и с ней не может случиться ничего плохого. В нашем городке все знали, какая она упертая. Даже когда прабабушке перевалило за девяносто, она передвигалась из деревни в город на своих двоих, ковыляя на крошечных перебинтованных ножках. Когда ее пытались посадить в машину, она страшно сердилась и говорила мне: «Нет уж, выбирай. Хочешь – иди со мной пешком, а нет – сама дойду». Так что жители городка часто видели, как молодой парень поддерживает старушку, медленно бредущую к себе домой.

И все-таки мне довелось увидеть, как прабабушка плачет. Как-то, решив залатать прохудившуюся крышу, она полезла наверх, а спускаясь, оступилась и упала. В результате ее парализовало – правда, на время. Она угадывала мое присутствие, стоило мне только приблизиться к ее двери, и начинала причитать: «Внучек, милый мой, я как в ловушке, даже пошевелиться не могу». Через пару недель она потребовала, чтобы ей дали пройтись, но, сделав несколько шагов, упала. Прабабушка заплакала и заставила меня пообещать, что я буду регулярно ее проведывать. С тех пор она каждый день, толкая перед собой стул, добиралась до двери и весь день напролет ожидала моего появления. Я забегал к ней так часто, как мог, особенно если меня что-то беспокоило. Мы молча сидели рядом, и мне было хорошо и спокойно.

Потом я поступил в университет, нашел работу в другом городе. Мы виделись очень редко, но всякий