Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

на дуэль от Лаэрта. Она происходит на глазах у всего двора. Гертруда случайно отпивает из бокала с отравленным напитком, который Клавдий приготовил для Гамлета. Лаэрт ранит Гамлета, потом они невольно меняются рапирами в бою. Гамлет ранит Лаэрта, и тот сразу же признается, что острия рапир смазаны ядом. Тогда Гамлет убивает короля и умирает на руках у Горацио в тот самый момент, когда входят Фортинбрас и его армия, — они возвращаются из Польши как победители (сцена 2).

Пролог. Поезд на Сандерленд

В ноябре 1917 года некий инспектор Министерства просвещения из Лидса едет на поезде в Сандерленд, где собирается вести переговоры с главами местных профсоюзов. В руках у него — еще не распечатанное письмо; он вскрывает его и погружается в чтение. Внутри большого квадратного конверта — последний номер «The Modem Language Review», ежеквартального журнала, посвященного штудиям по вопросам литературы и филологии — как средневековых, так и современных. Статье, открывающей этот номер, суждено будет изменить и жизнь путешественника, которого зовут Джон Довер Уилсон, и судьбу исследований творчества Шекспира.

В Европе самый разгар войны; и хотя министерские поручения помогли Джону Доверу Уилсону избежать участия в битвах, он, подобно большинству англичан, озабочен военным положением на континенте. В поездах, где из-за его инспекторских миссий проходит вся его жизнь, он читает главным образом газеты, публикующие сводки с разных фронтов. С трудом сосредоточиваясь на всем том, что не имеет прямого отношения к войне, он, как сам заметит позднее[1], пребывает в опасном психологическом состоянии человека, рискующего в любой момент обратиться в другую веру, внезапно влюбиться по уши или впасть в безумное буйство. И ожидают его в точности три этих удела.

Статья, перевернувшая жизнь Джона Довера Уилсона, написана специалистом по Шекспиру Уолтером Уилсоном Грегом. Заметки этого автора касаются части «Гамлета», казалось бы, до смешного второстепенной — сцены пантомимы из третьего акта. Как мы все помним, Гамлет просит труппу бродячих актеров сыграть театральную пьесу, изображающую убийство его отца, — «Убийство Гонзаго», чтобы понаблюдать за реакцией Клавдия, предполагаемого убийцы, который поспешно покидает зал во время представления. А представлению у Шекспира предшествует пантомима, рассказывающая ту же самую историю, и как раз она-то и привлекла внимание Грега.

Ибо кое-что не сходилось в этой сцене с пантомимой, кое-что такое, что можно пропустить мимо ушей, на целые годы оставив без внимания, — но если рассмотреть его в нужном контексте, оно способно ослепить и навсегда потрясти душу. Это нечто столь до непомерности поразительное, что остается лишь удивляться: почему за прошедшие долгие века никто этого не заметил и не задался простейшим вопросом, как такое неправдоподобие назвать.

Впрочем, то, что заметил Грег, выходит далеко за рамки сцены с пантомимой. На самом деле это вся структура мышления, какую мы привыкли видеть в «Гамлете», и его интрига, предстающая совершенно преобразившейся. Начиная с самых знаменитых и наименее спорных эпизодов пьесы, которые выглядят совсем в ином свете, — если взглянуть на них после прочтения статьи Грега и сделанных им выводов.

И вот что стоит за таким новым прочтением — предметом для переосмысления тут выступает весь свод критических инструментариев, данных нам для чтения, вплоть до познания того, что означает сам процесс прочитывания. Ибо становится понятно, что тот же самый текст, в котором не изменено ни единой буквы, может быть прочитан совершенно иначе, и такое прочтение превращает его в совершенно иной текст, рассказывающий другую историю, прожитую другими персонажами.

Можно понять Довера Уилсона, который, разматывая клубок неумолимой аргументации Грега, почувствовал в тот самый день, как весь мир вокруг него в одночасье рухнул. Через восемнадцать лет, все еще потрясенный прочитанным, напишет нижеследующие строки тому, кто вверг его в состояние шока, в письме-предисловии к книге, целиком посвященной опровержению этих аргументов:

Еще до прибытия в Сандерленд я перечел вашу статью с полдюжины раз и с первого же мгновенья знал: я рожден, чтобы ответить на нее. Но каким именно должен быть мой ответ, мне еще не было вполне ясно. В те времена я знал «Гамлета» не лучше обычного среднего читателя. Но ваша теория жгла «как лихорадка, впущенная в кровь», и я страшился только одного: как бы кто-нибудь другой не опередил меня, вмешавшись, чтобы скрестить с вами шпаги прежде, чем я успею на вас накинуться. Я совсем забыл и о журнале «Land and Water», и о Министерстве вооруженных сил, и даже о войне. Я чувствовал только, что вся Америка и Европа вот-вот прочтут октябрьский номер «The Modern Language Review», и мне необходимо пометить свою территорию, не теряя ни секунды. По дороге в отель я опустил в ближайший почтовый ящик открытку главному редактору, написав: «Статья Грега дьявольски изобретательна, но заслуживает ада. Опубликуете ли вы возражение?»[2]

Даже не дожидаясь ответа, Довер Уилсон, «добычею став одержимости сильной»[3], пускается в методическое опровержение статьи Грега и принимается лихорадочно писать в любом месте, куда закинет судьба — в поездах, на вокзалах, на задних партах школьных классов или в кабинетах Министерства вооруженных сил. И это возражение уведет его очень далеко — поскольку он быстро понимает: невозможно соединить все элементы пазла, не начав с основательного изучения текста «Гамлета». Вот при каких обстоятельствах человек, который станет самым видным из всех английских шекспироведов, тут же принимает единственно верное решение, выпавшее ему на долю: посвятить свою жизнь Шекспиру.

*

Того, кто, последовав примеру Уолтера Уилсона Грега и Джона Довера Уилсона, предпримет попытки решить проблему пантомимы в «Гамлете» и, более того, прояснить обстоятельства смерти Гамлета-отца, ждет первая трудность: он столкнется с бесчисленным множеством изысканий и толкований, предпринятых его предшественниками. Да ведь и в самом деле — если исключить специфический пример с Библией, тогда, наверное, в мире нет другого текста, который породил бы столько разноголосицы в интерпретациях. Как проникнуть в тайну произведения, до такой степени открытого самым разным комментариям, что оно само в конце концов растворяется в истории своих прочтений?

Мы, в свой черед преисполненные желания пойти по стопам Грега и Довера Уилсона и скрестить с ними шпаги, столкнувшись с множеством написанных текстов на ту же тему, сделали выбор, предпочтя интерпретации психологические. Помимо того что в центре нашего расследования стоит персонаж, чья психическая уравновешенность у многих вызывает большие сомнения, такого рода интерпретации еще и позволяют нам привнести в пьесу оригинальные прояснения, изучив бездны души.

В этой перспективе важное место займут прочтения фрейдистские, поскольку психоанализ с особым