Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Вторая пара сошлась медленнее. Ерохин ждал Гуськова на развороте, придерживая скорость. Гуськов пришёл правильно. И с опозданием на полразворота.

Я дал им пройти так минуты две.

Потом положил машину под левым креном и повалился вниз.

Уходил по-настоящему. Сбросил почти всю высоту, до верхушек. Не оглядывался: никто не должен был решить, что я подсматриваю. Внизу выровнял, прижался к лесу и пошёл на восток. Под ними и позади.

Дальше всё делали они.

Ерохин занял место ведущего секунд через восемь. Знаков он не подавал. Вышел вперёд и выше, туда, где полагалось быть мне. Там сделал один медленный доворот вправо. Медленный — чтобы успели рассмотреть. О том, что он теперь ведущий, он никому не сообщал. Он им стал. Кто смотрел в ту сторону, тот видел.

Клюев увидел и пристроился к нему. Тоже правильно.

Гуськов не сделал ничего.

Он прошёл на своём месте ещё круг. Место было привязано к моей машине. Моей машины там уже не было. Потом он качнулся, поискал меня внизу и всё-таки потянул к Ерохину. Я считал про себя, пока он тянул. Насчитал до шести и сбился: пошёл вверх.

Набирал долго, широким кругом, с востока.

Заходил с правого верха, от светлого края облачности. Серое там переходит в белое, и глаз в белом ничего не держит. Разгонялся на снижении, пока не заломило в ушах.

Ерохин довернул раньше, чем я подошёл на четыреста.

Он меня не видел. Оттуда и не мог: я нарочно выбирал. Он довернул просто так. У него появилось лишнее время, и он потратил его на непросмотренную сторону.

А Клюев в этот момент смотрел на Ерохина.

Я прошёл по его хвосту сверху, метрах в шестидесяти, и вышел вперёд под ним. Он увидел меня, когда я уже прошёл над его капотом и уходил дальше. Тогда он шарахнулся вправо всей машиной и потерял метров восемьдесят.

Полтора месяца назад он смотрел на ведущего, потому что не знал, что нужно смотреть за ним. Теперь он знал. Он знал это твёрдо, повторял вслух и держал место без ошибки. Но когда сверху пришло чужое, он перестал искать чужое и уставился на своего.

Внешний сектор справа был пуст всё это время. Оттуда я и пришёл.

А потом опустела и левая четверть.

Гуськова там не было. Я довернул, пошёл по кругу и посмотрел вниз, к опушке. Над деревьями с утра стояла снежная муть: взвесь, которую ночью насыпало с крон и которая за утро не осела. В ней машина не читается. В ней читается только след, и то если знать, куда смотреть.

Следа не было.

У меня оставалось секунд десять, чтобы решить. Пойти вниз и найти его — значит воскреснуть посреди упражнения; тогда всё, что делает сейчас Ерохин, он делает при мне и для меня, и проверять больше нечего. Не пойти — значит сидеть наверху и считать, пока внизу человек ищет горизонт в белом.

Я остался наверху.

Я держал круг и всё это время смотрел на Ерохина. Как он бросил доворот. Как повёл головой раз и другой. Как встал в ровный левый вираж, чтобы дать себя увидеть с любой стороны. Дважды он прошёл над самой опушкой. Потом выровнял, поставил Клюева правее и повёл к полю.

Он оборвал упражнение сам, раньше срока и без меня.

Гуськов вышел из мути в стороне от них, ниже и правее, метрах в двухстах над полем, и пристроился к паре уже на прямой.

Сели все трое, по одному.

Клюев дал небольшого козла на второй трети полосы. Второго не дал, удержал. Ерохин сел длинно, полосы хватило с запасом. Гуськов положил свою в три точки, ровно, почти на самое начало. И катился до конца, ни разу не тронув тормоза.

Я сел последним. Рулил на стоянку долго.

* * *

Разбор мы вели в землянке, при коптилке, и он занял весь вечер второго и половину следующего дня, потому что каждую строку приходилось показывать: что именно было видно, с какого места и в какую минуту, — объявить её было мало.

Третьего прикрытие ушло тремя машинами. Гришин при мне об этом не проронил ни слова.

Три чистых листа мне отсчитал полковой писарь — из тех, что берёг на донесения. На каждом сверху я написал фамилию. Полную тетрадь я к этому делу не трогал: она лежала в вещмешке, завёрнутая в клеёнку, и оттуда не должно было выйти ни строчки, пока я не пойму, кому она понадобилась.

Пока я сидел над бумагой, карандаш один раз встал.

Через неделю Западный фронт входил в наступление, которое в той моей жизни занимало полторы страницы и одно слово — Ржев. Даты я помнил приблизительно, участок не помнил вовсе. Конец помнил.

Донесение начинается с того, кто, где и когда наблюдал. У меня не было ни «кто», ни «где», ни «когда» — только «долго» и «дорого». С такими словами к командиру полка не ходят.

Я всё-таки попробовал составить строку — так, как составлял бы её для листа: кто наблюдал, где, когда и что именно было видно.

Вышло вот что: наблюдал я, в другой жизни, приблизительно зимой, приблизительно здесь; видно, что будет долго и дорого.

Ни одного слова, которое можно проверить руками.

Строку эту я не написал даже на обороте.

Грифель продавил в бумаге серую точку. Я поднял карандаш и стал писать про Клюева.

На каждом листе вышло по три строки, и ни одна из них не годилась в характеристику: я писал только то, что следующий командир сможет проверить руками, в воздухе, за один вылет, не спрашивая моего мнения и не разыскивая меня по фронту.

У Клюева:

'Место в паре после расхождения занимает сам, сзади и выше, метров сто. Проверено 2.1.42.

При атаке с внешней стороны смотрит на ведущего. Сектор, из которого пришли, не просматривает. Проверено 2.1.42, заход справа-сверху, обнаружил поздно.

Посадка: подскок, исправляет сам, второго не даёт'.

Клюев прочёл и поднял на меня глаза.

— Так я же собрался. — Он придвинул лист ближе к коптилке. — Вы же видели, я на месте стоял.

— Стоял. — Спорить тут было не о чем.

— Так чего ж вторая строка?

— Ты стоял и смотрел на Ерохина. А я шёл с правого верха.

— Так я его