Измена. Ультиматум на всю жизнь - Ася Исай

Пальцы сами собой сгибаются. Я срываю кольцо одним быстрым, злым движением и бросаю его прямо под ноги Артуру.

Оно летит короткой дугой и ударяется о паркет с тонким, звонким щелчком. Бриллиант вспыхивает в свете люстры последний раз — и замирает у носка его дорогого ботинка.

Зал замирает.

Тишина такая плотная, что я слышу, как где-то за спиной кто-то резко втягивает воздух. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. В ушах стоит звон. Кровь приливает к лицу жаркой волной, щёки горят, а в горле тугой, горячий ком, который не даёт вдохнуть.

Артур смотрит вниз. На кольцо. Потом на меня. Его глаза — пустые. Чужие. Ни удивления, ни вины. Только лёгкое раздражение, будто я испортила ему тщательно спланированный спектакль.

Несостоявшаяся свекровь в своём белом платье улыбается. Медленно, торжествующе. Амина в красном стоит у дальнего стола и даже не моргает. Её кольцо на пальце блестит ярче моего, ловит свет и режет глаза.

Я чувствую, как по спине пробегает ледяная дрожь. Ноги становятся ватными, но я стою прямо. Не опускаюсь. Не плачу. Ярость и боль смешались внутри в один раскалённый клубок, который жжёт рёбра и не даёт дышать, но позволяет выстоять?

— Вот, — говорю я хрипло, и мой голос звучит чужим. — Забирай. Мне оно больше не нужно.

Артур не двигается. Только желвак на его скуле резко проступает.

Я разворачиваюсь и ухожу.

Каждый шаг отдаётся в теле тяжёлым ударом. Платье липнет к коже холодным шёлком, кружево на груди царапает, как проволока.

Гости расступаются. Кто-то шепчет. Кто-то снимает на телефон. Я чувствую их взгляды — липкие, жадные, любопытные. Но мне всё равно.

Главное — выйти. Главное — не упасть здесь, на глазах у всех.

Двери ресторана распахиваются. Ночной воздух Москвы врывается в лицо — влажный, прохладный, с запахом мокрого асфальта и далёкого дыма. Ветер сразу треплет волосы, забирается под тонкий шёлк, заставляет кожу покрыться мурашками.

Я выхожу на крыльцо, и мир вокруг становится чуть тише. Только сердце всё ещё стучит где-то в горле.

Такси останавливается почти сразу. Я сажусь на заднее сиденье. Машина трогается. Москва за окном плывёт цветными огнями. Я не плачу. Сижу прямо, сжимая пустую ладонь, где ещё минуту назад было кольцо, и повторяю про себя, как заклинание:

Завтра он одумается. Завтра позвонит. Завтра скажет, что это была ошибка, шутка, розыгрыш… Что угодно.

Голос в голове звучит уверенно. Я убеждаю себя. До боли в висках. Завтра он приедет. Встанет на колени. Попросит прощения. Мы забудем этот вечер, как страшный сон.

Но память не слушается. Она тащит меня обратно в те четыре года, когда я любила его так сильно, что забывала дышать.

Вот он впервые берёт меня за руку в университетском коридоре и говорит: «Ты будешь моей».

Вот он приезжает посреди ночи, пахнет усталостью и дорогим парфюмом, просто обнимает меня и шепчет в волосы: «Ты — моё самое лучшее решение».

Вот мы стоим на крыше недостроенного небоскрёба, и он показывает на огни города: «Это всё будет нашим. Для тебя».

Каждое воспоминание режет, как нож. Как он мог так легко? Как мог стоять там и смотреть на меня пустыми глазами?

Та девушка… Пока я выбирала платье, пока я отказывалась от всего ради него — он уже спал с ней.

И все знали. А я была слепой.

Такси едет по Садовому. Огни мелькают размытыми пятнами. В салоне пахнет дождём и кожзаменителем. Я сжимаю кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь. Боль острая, чистая. Хорошая. Она хоть немного заглушает ту, другую, что разрывает внутри.

«Завтра он одумается», — повторяю я снова и снова. Но внутри уже растёт холодное, острое понимание: он не одумается.

Он стоял там и смотрел, как я тону. И в его глазах не было ни капли сожаления.

Машина останавливается. Я расплачиваюсь и выхожу. Машинально ноги сами несут меня дальше. Ночная Москва шумит вокруг, а я иду, не понимая куда, пока передо мной не вспыхивает ярко освещённый вход вокзала.

Кассирша хочет от меня внятного ответа, но я просто киваю на первый в строчке табло поезд, даже не удосужившись посмотреть куда он едет.

Протискиваясь мимо ошарашенного проводника, сажусь в вагон, закрываю за собой дверь купе и прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

Поезд трогается.

Москва остаётся позади.

А я еду. Куда? Да какая к черту разница. Главное — подальше от боли.

Глава 3

Глава 3

Снег Новосибирска впивается в лицо тысячами крошечных игл, и я впервые за всю дорогу чувствую, что действительно уехала.

Двери вагона расходятся с тяжёлым шипением, и я ступаю на перрон. Холод обрушивается сразу. Плотный будто город сам решил меня обнять и не отпускать. По сравнению с Москвой, где даже апрель ещё пахнул сырым асфальтом, и весной, здесь зима просто отказалась уходить.

Пальцы в лёгких туфлях мгновенно деревенеют, а по спине пробегает такая ледяная дрожь, что тело сжимается в тугой комок.

— Девушка, вы в порядке? — окликает меня проводник, высунувшись из тамбура. Голос у него хриплый, усталый после долгой дороги. — Здесь минус семнадцать. Не стойте так долго, простудитесь.

Я киваю, не в силах выдавить ни слова. Просто иду дальше. Каждый шаг по скрипучему снегу отдаётся в груди тяжёлым толчком. Я здесь. Одна. В городе, где меня никто не знает и где даже воздух кажется чужим.

Первым делом еду за теплой одеждой и в гостиницу. А потом время ускоряется так, что я не успеваю уследить. Первая неделя в Новосибирске пролетает как в густом, вязком тумане.

Уже на второй день я стою у двери старой пятиэтажки на окраине и жму кнопку звонка. Дверь открывает пожилая женщина в вязаном жилете. Лицо в мелких морщинках, глаза усталые, но цепкие.

— Здравствуйте, я по объявлению о комнате, — говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Заходи, дочка, — кивает она и пропускает меня внутрь. Коридор пахнет старым деревом и борщом. — Комната маленькая, но чистая. На месяц только. Потом сын приезжает.

Я оглядываю комнату: узкая кровать у стены, маленький столик у окна, шкаф, который скрипит, когда я открываю дверцу. За окном — заснеженный двор и голые тополя, качающиеся от ветра.

— Беру, — говорю я тихо. — Сколько?

— Двенадцать тысяч. Наличкой вперёд.

Я достаю деньги. Руки дрожат, но я быстро отсчитываю купюры.

— А можно