Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

но — к чему? Это — вопрос стратегии, причем, как вы уже, наверно, успели понять, стратегии терапевтического свойства. Киркегор находит своих современников в состоянии рассеянного самозабвения: патетика объективной истины, процветающая на почве гегелевской философии и подхваченная прессой, обернулась растворением всех en masse [5]. «Время и люди становятся все более недействительными»", — замечает Киркегор и... открывает частную практику — практику экзистенциального сообщения. Потенциальный читатель для него — это пациент с диагнозом «хиреющая экзистенция» или человек, которому в силу его принадлежности определенной эпохе угрожает опасность впасть в такое состояние. Экзистенциальная терапия Киркегора — это гипноз наоборот: если во втором случае надо сначала усыпить подопечного и затем выслушать его ответы, то в первом — человека надо сначала пробудить, а после — благодаря обращенной к нему речи — помочь проникнуть в заблуждения своего времени и вместе с тем — в свои собственные заблуждения и страхи [6] Такого рода критический анализ должен в результате привести человека к ясному пониманию себя в своей конкретно-исторической ситуации. Благодаря новому пониманию субъективности Киркегор обнаруживает, что фундаментальная трансформация эпохи возможна, только если она проводится через игольное ушко единичного сознания. Итак, именно этот второй, критически-разъясняющий, этап терапии и должен был последовать за Послесловием, которое ознаменовало окончание процедур по пробуждению. Настало время религиозных сочинений. Названия некоторых из них говорят сами за себя: Для самопроверки, рекомендуется современности [7], Суди себя! Именно в этот период (тоже 1846) в виде литературной рецензии Киркегор пишет работу, которая является одним из пионеров социальной критики как критики «ложного сознания» в европейской философии: его интересует воздействие на индивидуума анонимных сил эпохи и, в частности, феномен нивелирования, который заставляет индивидуума «забыть самого себя».

Определение «религиозное» не должно смущать неискушенного читателя. Компетенцией религиозного измерения является не что иное, как вопрос о том, что значит быть человеком, соответственно и терапевтическим эффектом наделяется у Киркегора именно религиозная речь. Ее непосредственное предназначение — экзистенциальное преобразование слушателя: после пробуждения он, через критическую саморефлексию, должен быть в буквальном смысле отстроен — воздвигнут, «наставлен» (opbygge) — заново, поэтому такие речи и называются как правило наставительными (opbyggelig). Отсюда ясно, что оба определения — «религиозное» и «наставительное» — шире по своему значению, чем определение «христианское». Христианская религиозность интересует Киркегора как исторически конкретная форма ответа на вопрос: «Что значит быть человеком?». Способ его бытия таков, что указывает на конститутивное значение идеи вечности для экзистенции. Однако в различные эпохи, эпохи экзистенции, связь конечного экзистирования и вечности осмыслялась по-разному: язычество (древнегреческая культура) основывалось на одной парадигме отношения между ними, христианство — на другой. Но и в том и в другом случае, как подчеркивает Киркегор, речь шла о необходимости понять самого себя в экзистенции [8]. Поэтому, обращаясь к христианству, Киркегор видит в нем не учение, а экзистенциальное сообщение: стать христианином — значит усвоить таковое как свою задачу. Искусство существования, примеры которого он находит уже в античности, могло произрасти только на почве заботы о самом себе перед лицом вечности — иными словами, оно предполагало страсть, т. е. страстную заинтересованность и решимость, направлявшие движение экзистенции. В этом смысле христианство приковывает внимание Киркегора как такое экзистенциальное сообщение и, соответственно, такая эпоха экзистенции, когда страсть достигает своего экстремула. Тотальная дискредитация спекулятивной философии — как лейтмотив Послесловия — проводится Киркегором единственно в аспекте отношения между спекуляцией и христианством. Спекулятивное XIX столетие разоблачается Киркегором как эпоха симуляции, или симулированного решения, особая безнравственность которой заключается в том, что бытие христианином становится теперь чем-то само собой разумеющимся, а истине христианства определяется место в системе, что означает: «понято, можно идти дальше». Такое обращение с христианством имеет, по убеждению Киркегора, катастрофические последствия для человеческого существования, ибо «дальше», которое здесь предлагается, связано с прогрессирующим забвением субъективного измерения истины, т. е. истины как заинтересованности в собственной действительности. Какова же задача субъективного мыслителя в этих новых исторических условиях? Необходимо, говорит Киркегор, затруднить становление христианином и показать путь назад от спекуляции и системы к бытию христианином — именно этой задаче и посвящено Послесловие.

Работа была опубликована 28 февраля 1846 года. В качестве псевдонима Киркегор использовал имя монаха Йоханнеса Климакуса (Johannes Climacus (579-649)), известного как автор книги κλιμαξ του παραδείσου — Лестница в небо, — где в 30 главах («ступенях») описывается, каких пороков должен избежать монах и каких добродетелей достичь, дабы обрести жизнь вечную. Под этим же псевдонимом была опубликована и вышедшая немногим ранее (13 июня 1844) работа Философские крохи. Она уже содержала намек на возможность продолжения, которое первоначально виделось Киркегору как простое «облачение в исторический костюм» (т. е. «костюм» христианства) изложенной в Крохах проблемы. Однако в итоге так называемое «послесловие» вылилось в новую попытку фундаментального осмысления отношения индивидуума к христианству как главной субъективной проблемы XIX столетия. Как результат — постскриптум более чем в 5 раз превзошел исходное послание: ну кто, скажите, станет серьезно относиться к такому несерьезному автору! Эту «несерьезность», нашедшую глубокое экзистенциальное обоснование в концепциях иронии и юмора, Киркегор «берег и лелеял» как еще один элемент пробуждения и не преминул ее выказать в отношении Крох, а потом и Послесловия, уже тогда, когда совсем не наукообразно называл эти сочинения пьесами. Сначала даже предполагалось, что первая из работ будет называться Философская пьеса С. Киркегора № 1, открывая тем самым серию философских пьес, но Киркегор отказался от этого плана и изменил название, а также автора работы, вписав себя лишь в качестве издателя, — таким образом, сочинение под названием Философские крохи, или Чуточку философии было первой работой, представленной публике подобным манером. Читая Послесловие, вы поймете оправданность такого определения жанра этой работы (пьеса) не только потому, что она уже на титуле охарактеризована как «мимическая», но и в силу того разноголосия, в которое вам предстоит окунуться, следуя за легкой на подъем, танцующей и фехтующей мыслью «юмористически экспериментирующего психолога» Йоханнеса Климакуса, каждое новое па которого дает возможность услышать какую-то новую точку зрения по интересующему его вопросу.

Отмеченная выше «несерьезность» Киркегора проистекала в итоге из одного парадоксального факта его писательской деятельности, который мы уже дважды фиксировали ранее, но не вникали в значение, придаваемое ему самим Киркегором: «Я, автор, всегда являюсь некоторым образом дураком. Я делаю некую вещь, значение которой понимаю только потом. Я убеждаюсь в этом снова и снова. Именно поэтому я не могу быть серьезным в тривиальном смысле этого слова... ибо я понимаю, что я ничто. Мне помогает некая бесконечная сила, не иначе: если я взираю на нее, то я поклоняюсь — и это тогда уже серьезно; если же я взираю на самого себя, то я почти смеюсь,