Зверь в моем замке - Элейн Торн

Сэр Годрик загоготал:

— Пригодится для чего? На мясо пустим, если голод настанет?

Зал снова взорвался смехом. Но на этот раз Лианна не стала слушать дальше. Сердце её колотилось где-то в горле, и она отступила вглубь галереи, подальше от света факелов, подальше от этого пьяного, безжалостного веселья.

«Щенок. Мальчишка. Сидит в подземелье».

Она знала, что в подземелье давно никого не было — она сама исходила его вдоль и поперёк. Камеры для пленнников пустовали.

Пир продолжался. В зале гремели кубки, трещали кости в очаге, и чей-то хриплый голос затянул старую балладу о победе над нечистью. Лианна больше не слушала. Она уже бежала вниз по лестнице. Ноги сами принесли её к старой двери, обитой ржавым железом, что вела в подвалы.

Свеча в её руке дрожала, выхватывая из темноты замшелые стены и скользкие ступени. Воздух становился всё холоднее и тяжелее, пропитанный запахом сырой земли, плесени и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным, как запах старой крови. Она шла мимо пустых камер, заглядывая в каждую: ржавые решётки, гнилая солома, кости мелких животных. Никого.

А потом она услышала звук.

Не стон. Не плач. Дыхание — медленное, глубокое, ритмичное. Так дышит зверь, затаившийся в норе. Лианна замерла, прислушиваясь. Звук доносился из последней камеры, той, что в самом конце коридора, где тьма была гуще всего.

Она сделала шаг. Ещё один. Подняла свечу выше.

И увидела его.

Сперва ей показалось, что в углу камеры сидит старик — так неестественно белы были его волосы. Они падали на плечи спутанными прядями, грязными, сбившимися в колтуны, но даже грязь не могла скрыть их странного, нездешнего оттенка — цвета лунного света на свежем снегу, цвета первого инея, что по осени ложится на жухлую траву. Но, приглядевшись, Лианна поняла: это не старик. Это мальчик. Подросток лет пятнадцати, не старше. Худой до прозрачности, с острыми углами плеч и рёбер, проступающими сквозь лохмотья, как грани неогранённого кристалла. Его кожа, там, где её не покрывала грязь, была бледной, почти белой — под стать волосам. И лишь глаза жили. Два голубых огня, горящих в глубине глазниц, — они смотрели на неё не мигая, и в их свете было что-то древнее, пугающее, нечеловеческое.

— Кто ты? — прошептала она.

Мальчик молчал. Он даже не шевельнулся, только продолжал смотреть на неё этим жутким, немигающим взглядом. Лианна вдруг поняла, что он не ребёнок — во всяком случае, не маленький. Ему было лет пятнадцать, может, чуть меньше. Подросток. Худой, измождённый, но в чертах его лица, угадывавшихся под слоем грязи, было что-то благородное — высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия рта.

— Ты пленник? — спросила она снова, и голос её прозвучал громче, чем ей хотелось. — Тебя взяли в том походе?

Никакого ответа. Только дыхание — ровное, глубокое.

— Я Лианна, — сказала она, делая полшага вперёд. — Дочь графа. Я не причиню тебе зла.

При слове «граф» мальчик дёрнулся. Это было почти незаметное движение — лишь пальцы сильнее сжали колени, а в глазах мелькнуло что-то, похожее на страх, смешанный с ненавистью. Лианна это заметила и тут же пожалела о своих словах.

— Мой отец... — начала она, но не закончила. Что она могла сказать? Что её отец — тот самый человек, который сжёг его дом и бросил его в эту камеру? Что она не такая, как он? Слова казались пустыми и жалкими.

Она замолчала. Они смотрели друг на друга сквозь ржавые прутья решётки — дочь охотника и пойманный зверь. Свеча между ними дрожала, и тени на стенах плясали свой безмолвный танец.

— Ты, наверное, голоден, — сказала наконец Лианна.

Мальчик не ответил. Но когда она, поставив свечу на пол, сунула руку в карман и достала половину булки и кусочек сыра — остатки собственного ужина, — его глаза на мгновение метнулись к хлебу. Только на мгновение. Потом снова уставились на неё. Настороженные. Недоверяющие.

— Вот, возьми. — Она просунула булку и сыр сквозь прутья и положила на пол камеры. — Это не отрава. Смотри.

Она отломила кусочек и съела сама — быстро, почти не жуя. Мальчик проводил её руку взглядом, но с места не сдвинулся.

— Не хочешь при мне — хорошо, — сказала Лианна, отступая. — Я уйду. Но я вернусь завтра. И ты увидишь, что я тебе не враг. Она оставила ему свой тёплый платок, потому что с севера тянуло ледяным сквозняком, и ушла далеко за полночь.

Она взяла свечу и пошла прочь, чувствуя, как сердце колотится в груди. У самой лестницы она обернулась. Мальчик не двинулся с места, но ей показалось — или это был обман дрожащего света? — что его пальцы чуть-чуть разжались.

После смерти матери мир в замке словно выцвел. Леди Элинор угасла медленно, как свеча, у которой не осталось воска. Никто не знал точно, что за хворь забрала её — одни говорили о лихорадке, другие шептались о проклятии, третьи и вовсе о тоске, что сжирала её изнутри. Она угасала три долгих месяца, и всё это время Лианна, которой тогда было девять, сидела у её постели, держала за руку и читала вслух старые эльфийские легенды — единственное, что ещё приносило матери облегчение.

В последний вечер леди Элинор пришла в себя. Она погладила дочь по щеке исхудавшей, почти прозрачной рукой и прошептала:

— Ты сильнее, чем думаешь. Когда-нибудь ты это поймёшь.

А потом закрыла глаза и больше не открыла.

Лианна не плакала на похоронах. Она стояла у могилы, прямая и бледная, как надгробная статуя, и смотрела, как серый камень скрывает гроб. Граф Корвейский стоял рядом, но не сказал дочери ни слова. Он вообще не смотрел в её сторону. Возможно, потому что в лице Лианны слишком ясно проступали черты покойной жены — тот же разрез глаз, та же линия губ, — и видеть это было ему невыносимо. А возможно просто потому, что скорбь по жене не входила в список его привычных занятий.

Лианна осиротела в девять лет. Но настоящее сиротство, как она поняла позже, началось не со смертью матери, а с приходом мачехи.

Граф недолго носил траур.

Всего три месяца — ровно столько, сколько требовали приличия. А потом в Вороньем Гнезде появилась леди Изольда, вдова из южного баронства, — женщина с ледяными глазами цвета речной гальки и улыбкой, которая никогда не доходила до этих глаз.