Призвание - И. ?. Григорьев

— У меня иммунитет. Я замужняя, — ответила Нина и притворно тяжело вздохнула.

Поднялся веселый шум и смех.

Во время девичьего переполоха Куаншпай (в деревне все зовут его Колей) сидел у главного зоотехника Давида Васильевича Фата.

— Надо смелее смотреть на вещи, — говорил зоотехник. — Ты же на третьем курсе, рано или поздно тебе придется работать зоотехником. Так давай уж лучше раньше начнем. По рукам? Иди, принимай свое хозяйство.

Хозяйство на ферме не маленькое: 448 коров, 3213 свиней, 1100 голов молодняка крупного рогатого скота.

Тяжело приходилось на первых порах. Ведь отвечать надо за весь коллектив. Даже ругал себя за то, что согласился на эту должность. Чабаном было спокойнее.

Видя состояние сына, Жумат однажды завел с ним разговор:

— Помнишь, сынок, про крылья?

— Помню, помню, но тяжело мне.

— Крепись, слабых и ветер валит.

Быстро летели дни. Радовали Куаншпая успехи фермы. Но в последнее время привязалась беспокойная мысль. Зашел в партком к председателю рабочего комитета, а вечером собрал всех доярок и свинарок.

— Неинтересно мы живем, — неожиданно для девушек сказал зоотехник. Они переглянулись, перестали шушукаться, — кроме работы, у нас вроде ничего общего нет. Отработались, и по домам, каждый сам по себе. Давайте-ка поговорим, умеем ли мы думать, мечтать, добиваться намеченной цели. Вот, Галя, скажи, какая у тебя мечта?

Скромная, застенчивая Галя Кульпина порозовела от этого вопроса.

— О будущем муже, — вполголоса сострил кто-то в углу. В тишине слова донеслись до каждого, и все громко рассмеялись.

— Это, девчата, вопрос не пустой, — успокаивая развеселившихся девушек, сказал Куаншпай. — Мы должны мечтать, иметь перед собой определенную цель. Я, например, мечтаю о том, чтобы наша ферма была коммунистической.

Девушки опять притихли. Только Нина Медведева, как всегда, не утерпела.

— Понятно, — иронически протянула Нина Медведева, — значит будем культурно отдыхать, коллективно ходить в кино, все запишемся в библиотеку, в кружки художественной самодеятельности. Вот жизнь начнется.

— Нинка, брось свои шуточки, — зашикали на нее подруги. — Разговор серьезный.

— То, о чем ты говоришь, Нина, мы и сейчас делаем, — поднялась с места Валя Афанасьева. — Конечно, не в такой мере, как это нужно. Но это легко поправить. Главным я считаю работу и наши взаимоотношения. Вот в этих вопросах у нас пробелов куда больше. Нашу ферму часто похваливают. Правильно, есть у нее передовики, но рядом с ними сколько еще отстающих. Это от того, что мы плохо помогаем друг другу, болеем каждый за себя, а не за коллектив. Я считаю, если мы будем бороться за высокое звание, то законом нашей жизни должен стать моральный кодекс строителя коммунизма.

— Будем, конечно, что мы хуже других! — зашумели девчата.

Разгорелся жаркий спор. Куаншпай и сам не ожидал, что разговор, начатый им, затронет всех за живое.

Постепенно дела на ферме налаживались. Видя старания молодого зоотехника, ему охотно помогали опытные животноводы. И ферма заняла первое место в совхозе по надою молока. Не отстали и свинарки. Нина Писарева и Галя Кульпина добились самых высоких привесов. Куаншпай воспрянул духом.

— Ну вот, а ты говоришь — рано о крыльях речь вести, — сказал я ему.

— Рано, — упрямо повторил он. — Еще все впереди. — И вдруг заторопился. — Надо бежать на ферму, дел — ой, ой, ой! Приезжай в следующий раз.

Уезжал я из совхоза и радовался, что Куаншпай идет в гору к намеченной цели.

И. Ситников

СУТЬ ЖИЗНИ

— Тик-так, тик-так, тик-так, — отсчитывают ходики последние минуты уходящего дня.

— Кап, кап, кап, — перекликаясь с ходиками, падают на раскрытый альбом крупные слезы и, не впитываясь в тонкий картон, расплываются крохотными озерками. «Если это правда — уходи. Уходи из совхоза или из дома!» Это сказал ее Саша. Милый, глупый Сашка! Медленно переворачиваются тяжелые страницы альбома. Каждая фотография — страница жизни. Вот она стоит в черной юбке, в галошах на высоком каблуке. Кофточка креп-жоржетовая, желтая. Получила она ее в подарок. Галоши — тоже премия. Сейчас она бы их ни за что не надела. А в то время так хотелось пофорсить, но было некогда. Шла война.

На всю деревню остались три мужика, надо пахать, сеять, косить, жать.

— Не горюйте, бабы, — подбадривал женщин бригадир Леонтий Кисляков, — как-нибудь управимся. Скоро подмога подъедет. Механизаторы.

— Ох, не говори, Леонтий, — вздохнула Степанида Рыжкова, — знаем мы этих механизаторов: горе в юбках. Моя ведь тоже на курсах.

Встречали механизаторов всей деревней. Забыв на время о трудных, насыщенных тревогой днях, люди смеялись, шутили.

— Гляньте, бабоньки, и Катюша в механизаторы попала, — удивленно всплеснула руками озорная, острая на язык Лукерья Стаханова. — Эта непременно в передовики выйдет. Только вот кто же ее на трактор подсаживать будет. Либо мне в помощники податься?

Из 42 девчат-механизаторов шестнадцатилетняя Катя Березина была самой маленькой. Она и так стыдилась своего роста, краснела при каждом намеке, а услышав слова Стахановой, вовсе залилась ярким, пунцовым румянцем. Переждав, пока утихнет смех, шагнула к Лукерье.

— Зря, тетя Луша, надсмехаешься: я маленькая да жилистая. Язык у меня не такой ловкий, как у некоторых, а вот на руки мои посмотри. Видишь? У нас вся порода работящая.

— Ай да Катюшка! — весело протянул Кисляков. — Здорово она тебя, Лукерья, отбрила. Язык, мол, одно, а вот руки…

Весну 1942 года Березина встречала за рулем. Ее «ХТЗ» смело шел на поблекшую щетинистую стерню, оставляя позади плуга черную дымящуюся полоску. В те дни Катя впервые в жизни почувствовала запах земли. Запах этот взбередил ей душу, наполнил ее радостью.

А напарница Лена Магдалюк заплакала:

— Брошу все я, уйду. И что это за работа: дома моюсь, моюсь, одеколона «Фиалка» полфлакона на себя вылью, а приду в клуб от меня все равно на версту бензином и мазутом тянет.

— Дуреха! — ласково успокаивала ее Катя. — Да ты гордиться должна этим. Узнают наши на фронте, что ты трактористка, то-то у них радости будет!

— Пока они радуются, у меня молодость пройдет.

— Ах, вот ты о чем печешься, — зло сверкнула глазами Екатерина. — Тогда валяй отсюда, иди.