Развод в 55: Адвокат, защищайся сам! - Ксения Соболева

о колонках, интервью, лекциях и наконец превратила человека, которого раньше узнавали преимущественно коллеги и обеспеченные клиенты, в хорошо знакомое телевизионное лицо. Вадим её ценил. Иногда, рассказывая о Кире, он употреблял профессиональное «мы» чаще, чем когда говорил о собственном доме, и Татьяна неоднократно ловила себя на раздражении, однако всегда стыдилась его — взрослый мужчина имеет право уважать хорошего специалиста, а взрослой женщине в пятьдесят пять лет особенно глупо искать признаки измены в каждом разговоре мужа с привлекательной коллегой.

Она допила кофе и всё-таки вернулась в спальню. Вадим уже не спал: лежал на спине, прикрыв глаза рукой, и щурился на свет, когда Татьяна включила маленькую лампу у шкафа. За последние годы муж почти не изменился внешне, если смотреть издалека. Волосы стали серебряными у висков, кожа у глаз собиралась мелкими складками, живот появился и снова исчез после того, как Кира убедила его, что телевидение визуально добавляет несколько килограммов, но осанка и привычка занимать собой пространство остались прежними. Даже сейчас, растрёпанный и недовольный ранним пробуждением, Вадим каким-то образом лежал на кровати так, словно кровать принадлежала ему по праву рождения, вместе с домом, воздухом и утренним светом.

— Ты опять вставала? — спросил он, отнимая ладонь от лица и посмотрев на жену. Голос оставался сонным, однако в нём прозвучало знакомое раздражение, которое Вадим обычно испытывал не к ней, а к самому факту существования проблемы, которую невозможно решить одним телефонным звонком. — Тань, ну сколько можно? Тебе надо как-то выходить из этого состояния. Мама умерла, ты ведь понимаешь. Четыре месяца уже прошло.

— Я понимаю, — ответила Татьяна и открыла шкаф, чтобы не смотреть на мужа. Между вешалками висели платья, которые она почти перестала носить за последние годы: светлое голубое, тёмно-зелёное с длинными рукавами, бежевое, купленное ещё до пандемии и надетое два раза. — Мне показалось, что она позвала. Проснулась и уже шла в комнату, прежде чем поняла.

Вадим сел, провёл обеими ладонями по лицу и потянулся к телефону. Экран тут же осветил его глаза, и Татьяна с неожиданной ясностью вспомнила, сколько раз видела такую картину: она стояла рядом после бессонной ночи, рассказывала, что мама снова не узнала дом или отказывается принимать лекарство, а Вадим слушал и одновременно просматривал сообщения. Не потому что ему было всё равно. По крайней мере, раньше Татьяна так не думала. Он просто привык делить мир на вещи, которые может исправить сам, и вещи, которые должен передать человеку, способному справиться лучше.

— Я именно поэтому и попросил тебя сегодня приехать, — произнёс Вадим, пробежав глазами по экрану и быстро набрав кому-то ответ. — Тебе нужно выходить из дома, видеть людей, снова привыкать к нормальной жизни. Там ничего тяжёлого, посидишь рядом, поговорим немного о семье, Светлана задаст несколько вопросов. Ты же её знаешь, она нормальная.

— Ты сказал, юбилей программы, а не семейная исповедь, — заметила Татьяна, доставая голубое платье и разглядывая его на свет. Ткань выглядела слишком празднично, поэтому она вернула платье обратно и взяла бежевое. — Я не очень понимаю, зачем я вообще там нужна.

— Потому что юбилейный выпуск посвящён не только программе, — Вадим наконец отложил телефон и посмотрел на неё внимательнее. — Тридцать лет брака тоже не каждый год бывает, согласись. Мне кажется, это хорошо. Для нас обоих.

Последние два слова неожиданно согрели. Совсем немного, почти незаметно, но Татьяна уловила это движение внутри и тут же рассердилась на себя за готовность радоваться такой мелочи. После смерти Галины Павловны они с Вадимом почти не говорили о будущем. Первые недели заняли похороны, документы, родственники, коробки с вещами, потом муж уехал на несколько съёмок подряд, после чего началась подготовка нового курса, о котором он рассказывал Татьяне урывками за завтраком. Она несколько раз пыталась предложить поездку хотя бы на неделю, просто вдвоём, без работы и чужих болезней, но Вадим неизменно отвечал: немного позже. Сегодняшний выпуск вдруг показался первым шагом к этому «позже», наступления которого она терпеливо ждала.

— Хорошо, — сказала она, закрывая шкаф. — Только я не хочу обсуждать маму подробно. Если Светлана спросит, я отвечу, но без этих красивых слов о том, как болезнь укрепляет семью. Болезнь ничего не укрепляет, она просто болит.

Вадим задержал на ней взгляд и неожиданно улыбнулся. Это была не телевизионная улыбка, а старая домашняя, чуть кривая, почти мальчишеская; когда-то именно из-за неё Татьяна простила ему первую серьёзную семейную ссору, хотя сейчас уже не могла вспомнить, из-за чего они тогда ругались. Он протянул руку и легко коснулся её бедра поверх домашнего халата.

— Вот за это я тебя и люблю, Тань. Ты всегда умела говорить вещи без сахарной глазури, — сказал Вадим и тут же убрал руку, снова потянувшись к телефону. — Светлана предупреждена. Кира всё согласовала, никто тебя мучить не будет.

Татьяна ничего не ответила. Имя Киры снова легло на разговор лишним предметом, вроде забытой на столе папки, которую никто не убирает только потому, что привык к её присутствию. Она пошла в ванную и закрыла дверь, решив, что сегодня не станет придумывать причины для раздражения. По крайней мере, не раньше того момента, когда появится настоящая причина.

К одиннадцати дождь прекратился, но воздух оставался сырой и тяжёлый. Водитель, которого прислал канал, ждал у ворот на чёрной машине, а Вадим вышел из дома последним, уже разговаривая по телефону. На нём был тёмно-синий костюм без галстука, тот самый, который Кира когда-то выбрала специально для эфира, объяснив, что строгие галстуки делают его похожим на человека, явившегося сообщить зрителю неприятный приговор. Вадим тогда рассказывал эту историю за ужином, смеялся и признавал, что никогда не задумывался, каким цветом выглядит доверие. Татьяна сейчас шла рядом и вдруг заметила, как точно муж научился соответствовать собственному телевизионному образу: спокойный, состоятельный, немного уставший от чужих человеческих драм, но достаточно мудрый, чтобы каждую из них разложить на понятные части.

В машине он почти не разговаривал с женой. Сначала созванивался с помощницей, потом со студией, затем с Кирой, и Татьяна невольно прислушивалась к половине разговора, потому что сидела рядом.

— Нет, эту часть оставляем, — говорил Вадим, нахмурившись и глядя в окно. — Если вырежем семью, весь смысл пропадает. Да, Татьяна будет. Она согласилась. Нет, предупреждать ещё раз не нужно, я сам всё сказал.

Он замолчал, слушая ответ, потом тихо рассмеялся. — Кира, прекрати. Я прекрасно помню,