Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 - Юрий Розин

раз. Но это был уже какой-то совершенно другой уровень. И то, что в их руках была сосредоточена власть уровня князей, откровенно пугало.

С очередным блюдом Навский снова разделался раньше всех и, отвалившись на стуле, развернулся к Варе всем корпусом.

— А ты у нас вообще кто? Что-то я не понял. Прислуга за стол не садится.

— Варвара Ростовцева. — Варя держала спину очень прямо. — Я работаю в выставочном агентстве Щербатова.

— Я вам Варю представлял, — добавил я. — Мы встречаемся.

— Ростовцева? Графская, что ли? — Он присвистнул. — Графская дочка работает. Рома, ты слышал? — Он захохотал. — И сколько же тебе там платят, графская дочка?

— Достаточно.

— Я своим горничным плачу по тридцать тысяч в месяц, — доверительно сообщил Навский. — И они у меня не работают, а служат. Чувствуешь разницу? Хочешь, устрою?

— Варвара Дмитриевна — моя девушка, — повторил я с небольшим нажимом. — Прошу помнить об этом до конца ужина.

— Девушка? — Навский перевел взгляд с нее на меня и обратно, будто не услышал с первого раза. — Ладно. — И тут же, без перехода, повернулся к Асе, ставившей на стол сыры: — А ты, выходит, свободная. Продавщица? С такими… глазами, — он сально усмехнулся, — за прилавком пропадать расточительство. Поехали в столицу. Одену тебя как княжну, у меня и не такие приживались.

— Спасибо, — ровно сказала Ася. — Мне и здесь хорошо.

— Смотри, какая гордая, — восхитился Навский.

— Провинциальная гордость, — уронил Устюгов в пространство. — Ничего не стоит.

— Ты подумай, — не отставал Навский. — Предложение до утра действует. Мы в гостинице «Легат» сняли целый этаж. Спросишь Навского, тебя проводят.

— Я запомнила, — сказала Ася. — Спрашивать не стану.

Навский поморгал, соображая, обидели его или нет, и решил, что нет.

[Ася, девочка, дыши. Я с тобой.]

Ася коротко кивнула в пустоту. Потом поймала и мой взгляд и выдохнула через нос. Забрав пустое блюдо, она отошла к буфету. Сема внес новые горячие тарталетки. Навский, не поворачивая к нему головы, щелкнул пальцами:

— Эй. Вина.

Сема налил. Пальцы его на горлышке бутылки побелели, но ни капли не упало мимо. За весь вечер ни один из парочки не посмотрел в его сторону и не назвал его по имени: по их мнению, похоже, блюда возникали на столе сами собой.

Тарталетки Навский смел в четыре приема и потянулся к сырам. Устюгов к тарталеткам не притронулся вовсе.

— Твой повар подает справа, — заметил Устюгов, ни к кому не обращаясь. — Это в Грозове считается приличным?

— Это считается приличным у меня дома, — ответил я. — И Сема не мой повар.

Он поправил перчатку и промолчал.

[Милый, да Семушка ему сейчас так подаст, что… Ох. Молчу. Молчу-молчу.]

Сыр Устюгов взял с общего блюда двумя зубцами вилки. Поднес к глазам и вернул на место.

— Столичный?

— Местный. С фермы под Ольховкой.

— Заметно.

[Ферма под Ольховкой, между прочим, лучший сыр на весь уезд делает! Милый, скажи ему!]

«Не скажу».

К сырам Навский допил вторую бутылку и сделался громче: голос его теперь занимал столовую целиком, и даже Устюгов начал морщиться. Потом ему стало скучно. Нога заходила под столом, пальцы забарабанили по скатерти.

Не выдержав, он поднялся из-за стола размяться и прошелся вдоль буфета. Взял фарфоровую сахарницу и заглянул под крышку. Поставил он ее на самый край полки, затем подергал нижнюю дверцу: дверца не далась.

Проходя мимо, Ася молча отодвинула сахарницу от края. На обратном пути он мимоходом глянул на свое отражение в стекле буфета и поправил ворот.

[Милый, можно, я его током? Малюсеньким.]

«Нельзя».

[У тебя все нельзя. Скучный ты сегодня.]

«Потерпи, родная. Недолго осталось».

— В столице, я слышала, поставили новую оперу, — начала Варя, когда пауза сделалась совсем нехорошей. — «Полынь», кажется…

— Провальная постановка, — сказал Устюгов. — Я ушел после первого акта.

— А я после буфета! — захохотал Навский.

Смеялся он один, но ему явно было все равно. Варя тихо положила салфетку рядом с тарелкой. Я накрыл ее руку своей: пальцы у нее были ледяные.

— Все хорошо, — шепнул я. — Уже скоро.

При каждой выходке Навского Устюгов смотрел не на него, а на нас: кто вспыхнет, кто смолчит. Наблюдение занимало его заметно больше еды.

— Свечи оплывают на скатерть, — сообщил он в пространство, проследив мой взгляд. — В приличных домах ставят манжеты.

— Учтем, — сказала Ася.

— Что привело вас в Грозов, господа? — спросил я. — Кроме желания посмотреть на меня.

Пауза снова вышла длинной. Устюгов провел пальцем по ножке бокала.

— Когда будет что сказать, тебе скажут.

— За столом о делах не говорят, — поддержал Навский и отправил тарталетку в рот целиком. — Даже за таким.

— Тогда не о делах, — согласился я. — Насколько я знаю, ваши отцы между собой не ладили. Что же свело сыновей?

Навский перестал жевать и посмотрел на Устюгова, который неторопливо промокнул губы салфеткой.

— Не твоя забота, — сказал он.

— Наливай лучше, — Навский подвинул свой бокал Асе. — Чего это наливать перестали?

Варя больше не пыталась как-то помочь. Она сложила руки на коленях и до самого десерта поднимала глаза только на меня. Один раз, поймав мой взгляд, она беззвучно, одними губами, выговорила: «Терплю». Я так же беззвучно ответил: «Спасибо».

Сема унес тарелки, и из кухни скоро донесся ровный, размеренный стук ножа: он, кажется, просто стучал им по доске, выпуская пар.

[Милый. Я долго держалась. У меня под Навским половица. Я ее чуть-чуть, на вдохе…]

«Нет».

[Тогда солонку. Солонку-то можно? Она сама упадет, честное слово…]

«Лада. Терпим. Они уедут, а осадок останется».

[Осадок у меня уже, милый. Полные стены осадка.]

Я и сам чувствовал, что терпение, которого мне обычно хватает на любой разговор, расходуется нынче непозволительно быстро. Счет за столом шел уже не на блюда, а на выдержку: у Аси она заканчивалась, у Семы закончилась давно и держалась теперь на одном уважении ко мне.

Хуже всего было то, что гости не делали ничего особенного. Для них этот вечер шел обычно, как сотня других вечеров.