Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 - Юрий Розин

Ссориться с ними я не собирался: за ними были Грани и влияние. И ударила бы такая ссора не по мне одному. А война с двумя влиятельными родами мне сейчас не нужна. Я просто хотел поскорее избавиться от этой проблемы.

Оставалось досидеть до конца и выпроводить обоих с миром.

Часы в зале внизу пробили десять. Сема пришел из кухни с широким блюдом под крышкой, поставил его на край стола и сказал в пространство, ни на кого не глядя:

— Десерт. Меренговый рулет. — И, помолчав, добавил вполголоса, уже только для нас: — Я его для хороших людей пек.

Белая корка глянцево хрустнула под ножом, и на срезе открылся крем с малиной. Даже воздух над столом будто переменился от этой красоты. Сема разложил куски по тарелкам и сел на свое место, глядя строго перед собой.

Устюгов отделил вилкой ровный кубик, прожевал и помолчал. Потом отделил второй.

— Съедобно, — произнес он наконец. — Не ожидал.

Впервые за вечер он доел все, что лежало у него на тарелке.

Навский проглотил половину своего куска разом и зажмурился.

— Вот это, я понимаю!.. Это столичный уровень, честно. Нет, вру. В столице так не делают. — Он облизнул ложечку. — Одного не хватает. Чтобы такую вкусноту мне подавала красивая девушка. — Он отодвинулся от стола и похлопал себя по колену, глядя на Асю. — Иди сюда. Садись, покормишь меня с ложечки. Не обижу, рука у меня щедрая.

Сема встал. Он поднялся молча, во весь рост, и под ним скрипнула половица.

— СЛУШАЙ, ТЫ!.. — начал он с угрозой, и вилка в его кулаке смялась в трубочку.

— Тебе стоило бы надевать на своих шавок намордники, — ровно и негромко сказал мне Устюгов. — Хотя бы когда сажаешь их за стол.

— Зачем вы так говорите⁈ — воскликнула Варя.

— Заткнись, девка, — бросил Навский, не поворачивая головы.

Вот тут я уже не выдержал. Но гнев у меня был не горячий, а тихий и очень ясный.

[Милый?..]

«Сейчас, родная. Я сам».

— Сема, — попросил я. — Сядь, пожалуйста. Все хорошо.

Сема сел. Смятую вилку он положил рядом с тарелкой, и Навский покосился на нее с проснувшимся интересом.

— Раз уж вечер вопросов у нас не задался, — сказал я, — позвольте, скажу сам. Вы у меня в гостях третий час и весь вечер смотрите на моих близких как на мебель. Что же. Мебель подаст вам зеркало. Начну с вас, Егор.

— Чего? — Навский нахмурился, так и не донеся ложечку с десертом до рта. — Ты как заговорил, лавочник? Да я…

— Тихо.

Я не повышал голоса, но стеклянные дверцы буфета за спиной Аси коротко, предупреждающе звякнули в унисон. Навский осекся и непонимающе моргнул.

— Сколько сейчас на вас артефактов? Очищающие, вытрезвляющие, разгоняющие кровь, глушащие ломку, сгоняющие вес, снотворные, бодрящие… Вам ведь нет и тридцати, а вы уже разваливаетесь от всего того, что творите с собой. Снимите эту сбрую, и через год вас будут кормить с ложечки. Лишь потому, что без денег вы ничем не способны заинтересовать ни женщин, ни вообще кого-либо.

Презрительная ухмылка Навского сползла. Лицо пошло красными пятнами. Он с силой оперся ладонями о край стола, подаваясь вперед, чтобы встать.

— Да ты белены объелся, урод! Я тебя в порошок со…

«Лада. Прижми».

Стул под Навским жалобно хрустнул. Воздух вокруг него внезапно уплотнился, навалившись на плечи невидимой свинцовой тяжестью. Егор охнул, с размаху оседая обратно на сиденье.

— Сидеть, — так же ровно продолжил я. — Вы хватаетесь за кулон всякий раз, когда об этом вспоминаете. Вы знаете, что без ресурсов Грани вы быстро превратитесь в груду плоти и костей.

Навский тяжело, со свистом задышал, дергая воротник модной сорочки.

— Заткнись… Рома, ты слышишь, что этот безродный несет⁈

Устюгов не шевельнулся. Он смотрел на багровеющего спутника с холодной, почти брезгливой отстраненностью. Вступаться он явно не собирался.

— Вас никто никогда не любил, Егор, — я не дал ему вставить и слова, загоняя правду под кожу, как иглы. — Вы смертельно боитесь остаться один. И оттого возите с собой человека, которому вы противны, потому что без него вы захлебнетесь в таком экзистенциальном ужасе, что я не хочу даже пытаться представить.

Устюгов неожиданно хмыкнул, глядя на тупое непонимание на лице Навского.

— Теперь вы, Роман, — я повернулся к нему.

Устюгов едва заметно подобрался. Подбородок взлетел на волос выше.

— Вы весь вечер проверяете нас. Я сперва принял это за брезгливость, но за этим фасадом кроется такой же страх. Вы боитесь живого до дрожи. Спросите любого честного целителя, как называется ваше отвращение к нормальной еде. Он назовет. Расстройство пищевого поведения. И отвращение к самому себе.

— Вы забываетесь, — голос Устюгова был тихим, но в нем зазвенел лед. Пальцы в перчатке сжались в кулак, и над скатертью потянуло морозцем агрессивной маны. — Я не позволю…

«Лада. Сквозняк».

Резкий порыв ветра из ниоткуда ударил Устюгову в лицо, мгновенно сдувая искры его магии и задувая свечи на столе. Тени метнулись по углам столовой.

— Это мой дом. И здесь я решаю, что позволять, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Вы объявили себя судьей вкуса. Так вот вам правда: у вас его нет. И скажу еще одну правду: над вами смеются. В каретах по дороге домой. В ресторанах. Вы купили себе судейское кресло, но вы в нем просто шут.

Пальцы в перчатке легли на край стола.

— Я допускаю, что вы умнее Егора, — продолжил я, не повышая голоса. — Но в глубине души вы оба прекрасно понимаете финал: вас ждет тотальное, всепоглощающее одиночество. Вы можете кичиться своими шестыми рангами и властью, но без ваших денег вы — просто пустота.

Я отодвинул стул и медленно поднялся.

— За этим столом к вам, возможно, впервые в жизни отнеслись по-человечески, не из страха и не за плату. Вы ответили гнилью. А гнили в моем доме не место. Пошли вон.

Стало так тихо, что было слышно, как оплывает воск на столе. Я мысленно попросил Ладу отпустить их. Давление, придавливающее гостей к стульям, исчезло.

Полагаю, ничего подобного им не говорили никогда: желающих не находилось, а те, у кого нашлись бы слова, слишком дорожили своим положением.

Этой секунды свободы