Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 - Юрий Розин

— Да ты… — Он вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел к стене. — Ты знаешь, кто я⁈ Да я тебя вместе с твоим сараем!..

— Знаю, — отрезал я. — И я только что сказал, кто вы. А теперь убирайтесь.

Навский взревел, рванув ворот сорочки. Топазовый кулон вспыхнул у него на груди, и на столовую обрушилась мощь шестого ранга.

Пламя свечей легло набок, посуда поехала по скатерти, Варя ухватилась за край стола. Давление шло волной, тяжелой и неумелой: так не бьют, так пугают.

— Почувствовал⁈ — Голос его пошел вверх. — Это шестой ранг, лавочник! А ты у нас какой? Третий⁈ Понял теперь, с кем ты…

«Лада».

[Можно, милый? Правда?]

«Можно. Но не убей и не покалечь».

Я действительно третьего ранга. Но я был в своей вотчине, и после расширения Лавка стала куда сильнее.

Лавка вдохнула. Иначе не скажешь: стены и стеклянная крыша разом потянули в себя воздух, свет ламп просел до янтарного, и вся мана, которую копило в себе это здание, обрушилась на Навского.

Его вдавило в пол. Кулон засветился сквозь сорочку, качая в хозяина силу, и потому Навский устоял: шестой ранг есть шестой ранг, даже нарощенный. Но его собственное давление погасло разом, будто его и не было.

Он ухватился за спинку стула, колени его подогнулись, по лицу покатился пот. Держался он, надо отдать должное, молча и на ногах. Только глаза у него сделались большие и совсем растерянные.

Устюгов поднялся, опираясь о стол пальцами в перчатках. Лавка перевела часть тяжести и на него: он покачнулся и стал белее скатерти.

— Ты пожалеешь о том, как ты с нами обращаешься, — сказал он тихо, чеканя каждое слово. — Обещаю.

— Я с вами никак не обращаюсь. — Я отодвинул стул и поднялся. — Я показываю мусору, что он — мусор. Позолота на обертке конфетки не делает фантик ценным. А место мусора известно: в урне. А теперь вон из моего дома.

Из-за стола они выбирались уже без прежних поз. Навский шел к лестнице первым, опираясь о стены, и через плечо поливал меня не переводя дыхания:

— Лавочник! Плесень подзаборная! Да я твой клоповник по бревну раскатаю! Тебя сожрут, понял⁈ Сожрут и не подавятся! Ты у меня по миру пойдешь, ты у меня!..

Мана Лавки провожала их до самого низа. В зале ноги Устюгова подломились. Он попытался выпрямиться, не смог и остаток пути до дверей прополз на четвереньках. Навский на него не оглянулся: он рвал дверной засов.

У крыльца их ждала лакированная карета, и кучер, продремавший весь вечер на козлах, спешно откидывал подножку. Навский втолкнул Устюгова внутрь, обернулся с подножки и крикнул на всю пустую вечернюю улицу:

— Ты об этом жестоко пожалеешь! Слышишь, лавочник⁈ Жестоко!

Дверца хлопнула, и кучер стегнул лошадей.

Я закрыл дверь и задвинул засов. Постоял, привалившись лбом к прохладному косяку. Вздох вышел длинным.

[Милый. Я хорошо держалась? Скажи, что я хорошо держалась. Почти целый ужин!]

«Ты держалась прекрасно, родная. Спасибо».

По лестнице спустились ребята. Первым Сема, за ним Ася; Варя шла последней, очень бледная. Ася оглядела запертую дверь и меня.

— Похоже, у нас проблемы?

Я кивнул.

— Да. И, кажется, очень большие.

Глава 2

Инспектор пришел на следующее утро, к открытию.

Я как раз разбирал с посетительницей амулет от сырости: почтенная дама принесла семейную вещицу, которая перестала сушить погреб. Колокольчик звякнул, в зал вошел мундир МОЛОТа, и дама засобиралась так поспешно, что оставила на прилавке перчатку.

— Инспектор Круглов, — представился гость и развернул предписание. — Поступила жалоба на незарегистрированные артефактные воздействия. Анонимная.

[Суток не прошло, милый. Нет, ты оцени: суток не прошло! Столичные господа, а ведут себя мелочно как деревенские бабки!]

«Веди себя прилично, родная».

Осмотр занял час с четвертью. Круглов ходил вдоль полок с казенным прибором, а Лавка была со служивым до того любезна, что двери отворялись перед ним сами, а свет над витринами теплел там, куда он смотрел.

«Не переигрывай».

[Я гостеприимная. Пусть в отчете так и напишет: гостеприимная.]

В отчете он написал иначе: «никаких нарушений не обнаружено». Расписался, козырнул и ушел, а перчатку, забытую дамой, я отложил под прилавок: вернется.

Через день явилась гильдейская ревизия. Ревизор, сухой человек с папкой, начал с обвинительной ноты:

— Предъявите записи по скупке за последний квартал, и сразу говорю, что…

Ася выложила перед ним подшивку. Следом вторую, следом третью, по месяцам и с закладками. Ревизор полистал, сбился с ноты и дальше спрашивал уже очень уважительно.

— Приходите еще, — ровно ответила Ася, и я не взялся бы сказать, чего в этом было больше: вежливости или угрозы.

Вскоре пришла налоговая, а следом, по новой жалобе, снова Круглов. Он поздоровался уже как знакомый, осмотр провел от двери, не расчехляя прибора, и у порога, понизив голос, сказал:

— Вы поймите правильно, Петр Алексеевич. Жалобы не отрабатывать не имеем права.

— Понимаю, — сказал я. — Служба.

[Бедный. Неужели завтра опять пришлют? Давай я ему в следующий раз чаю согрею? Раз уж он у нас теперь вместо клиентов.]

«Вот этого не надо».

Шутка была из горьких. Клиенты при виде мундира в зале разворачивались от дверей, и вскоре это стало происходить уже слишком часто. Вечером я сел за счетную книгу и подвел черту: выручка за пять дней упала на пятнадцать процентов по сравнению с прошлой неделей.

— Люди боятся, — сказала Ася, заглянув через плечо. — Ладно раз или два, но так часто служивые к добру не ходят, это у всех с детства.

— Переживем, — сказал я и закрыл книгу.

* * *

Кондрат Савельевич пришел сам, лично, хотя мог бы отделаться письмом.

Он поставлял мне шлифовальные пасты, калиброванную проволоку кристаллической стали, чистую медь и еще несколько десятков наименований материалов с самой зимы, и за это время я привык к его манере: входить шумно и с порога ругать дороги. Сегодня он вошел тихо и руки не подал. Стоял у прилавка, мял шапку и смотрел куда-то в столешницу.

— Петр Алексеевич… Вы это… Заказ ваш я не повезу. И дальше не смогу. Обстоятельства.

— Какие, Кондрат Савельевич?

— Обстоятельства, — повторил он, и по тому, как он это выговорил, было ясно: