Искусство правды - Василий Николаевич Осокин

с ним ученикам, как быстро идут время и дело, а ведь не признает Саврасов никаких учебников. Он усвоил мудро простой метод — рисуй то, что видишь, но при этом умей смотреть, умей изображать так, чтобы чувствовались невидимые части предмета. Показывай, добивайся, чтобы изображение на бумаге выглядело так же объемно, а главное, так же живо, как в натуре. Научился — иди на воздух. Здесь свои, сложные законы освещения и воздуха, или, как говорят, пленэра. Учись глазом художника распознать их и заставить служить твоему делу.

...Доехали до Алексеевского, а там расплатились с извозчиками и пошли по протоптанной дорожке через поле к рощице. Блестел розовый наст тающих сугробов. Кто-то из юных художников, обутый в валенки, с удовольствием совал ногу в этот вязкий снег, она с хрустом уходила в рыхлую массу, и в стороне от дороги оставались большие голубые следы.

На опушке веселой рощицы — это место Саврасов приглядел заранее — быстро вытоптали площадку. Солнце припекало, многие сбросили пальто — так работать сподручней. Отсюда, с небольшой возвышенности, писали весенний пейзаж Москвы. Манили нежная позолота куполов, дымки, оголенные садики, в которых держался особый сиреневый сумрак.

И почувствовал вдруг Саврасов неотвратимый для художника зов весны, природы, голубеющих дней. Надо идти, бежать, ехать навстречу весне.

Но куда же ехать теперь, в самую распутицу? Как куда? Конечно, на Волгу! Она уже оживляется, уже славно трещит лед по всей реке. Недаром тот старик из Ярославля точно заглядывал ему в душу, когда говорил: «Кто нашу Волгу повидал — навек ее, голубушку, полюбил!» Да, только Волга с ее просторами, да перекатами, да отмелями, с бурлацкими песнями успокоит его. Опять будет он часами сидеть на берегах и без устали смотреть на вечно изменчивую воду. Как все-таки хорошо, что существует на свете такая штука, как Волга! Завтра же он подаст прошение об отпуске...

И вот уже Алексей Кондратьевич едет в Ярославль, потом в Кострому. Предчувствие близкой весны томит его, он становится беспокойным, непоседливым. Кажется, не он ищет этюды, а сама заснеженная, но вот-вот готовая проснуться природа жадно просится на холст.

Художник охотно сходился с простыми людьми, да и народ сразу же признавал Саврасова за своего.

Так и свела его в тот день судьба на костромском базаре с каким-то издалека приехавшим крестьянином. Продав свой нехитрый товар, тот свертывал цигарку. Саврасов подошел, поправил сбрую, ласково потрепал лошаденку по холке. Из саней приятно пахнуло на него сеном. Крестьянин оглядел его, видит, человек дорожный, мастеровой.

— Ты, землячок, видать, богомаз... Часом не в Молвитино? Чую я — там иконы совсем почернели.

Алексею Кондратьевичу по душе пришлось тихое и, как видно, древнее русское название: Молвитино. И почему бы не побывать ему в этом незнакомом, но, как видно, привольном месте?

На вопрос ездока он кивнул головой. Крестьянин предложил подвезти, и они поехали.

Счастливые минуты! Ехал бы так, беззаботный, сам не зная куда, всю жизнь да вдыхал бы ни с чем не сравнимый запах сена. Наслаждался бы тишиной да раздольем.

А дорогу уже совсем развезло.

Мужичок выбирал для саней проезжие места, крутил вожжами над кобылкой, понукивал. Мелькали избы, овины, плетни, ели и березы, последние снега на бесконечных полях, темнеющие леса — привычные и дорогие сердцу картины.

И под эту быструю, хорошо знакомую русскому человеку езду в памяти художника возникали картины детства, юности.

Припомнился отец, человек молчаливый и строгий; весь день просиживал он в своей лавке. В нее редко кто заглядывал, и отец боялся пропустить хоть одного покупателя.

В двенадцать лет Алеша выполнял рисунки гуашью, переделывая на свой лад «эффектные» и модные тогда ландшафты: «Извержение Везувия», «Буря на море» и т. д. Рисунки эти для дальнейшей перепродажи охотно брали по дешевке торговцы на Ильинке и Никольской улице.

Когда у Алеши открылись недюжинные способности к рисованию и он заикнулся было о художественном училище, отец не сказал ничего, но помрачнел, как туча, и грохнул кулаком по столу так, что вся посуда подпрыгнула. Он своему сыну прочил торговую дорогу. Не видать бы ему, Алексею Саврасову, Московского училища живописи... Спасибо художнику Воробьеву: он показал начальнику училища саврасовские рисунки. В 1848 году, когда Алексею шел восемнадцатый год, он был зачислен в училище.

Перспективной живописи учился он у видописца Карла Ивановича Рабуса, с его почти неизменно эффектными «лунными» или «закатными» пейзажами. Художник по-своему талантливый, добрейший Карл Иванович принадлежал к многочисленной в Академии группе живописцев-романтиков, которые писали бурю, ненастье, таинственные сумерки, заброшенные кладбища; на их картинах в диких лесах причудливо и мрачно переплетались деревья. В изображениях такого рода сказывалось не одно личное пристрастие художников. Это был определенный этап в развитии пейзажа. Когда Алексей смотрел на произведения Рабуса, ему приходили на ум переведенные Жуковским с немецкого и английского баллады, полные таинственного очарования, вещих сов, скалистых ущелий и каменных гробниц.

Саврасов прилежно и добросовестно учился у Рабуса. Он написал несколько картин в манере своего руководителя и, оканчивая училище, за отлично выполненный «Вид на Кремль в ненастную погоду» получил звание художника. В этом произведении уже проступали черты большого дарования.

«Далекие времена, — думал Саврасов. — Может быть, не так много прошло с тех пор, но как все изменилось! Нет, теперь не так пишут, берут ближе к правде, и, может быть, в этой перемене к лучшему капля меду есть и моя».

Уже вскоре после училища понял он, что нельзя писать по старинке. В самом деле: разве настоящая, живая, окружавшая русского человека природа походила на то, что изображали видописцы?

Многие художники, окончившие с золотой медалью Санкт-Петербургскую академию художеств, согласно положению, уезжали в качестве академических пенсионеров на шесть лет в Италию. Лучшие годы молодости проводили они на чужбине, где без конца перерисовывали памятники античности, писали горы и теснины, роскошную растительность, лазурные заливы и оранжевые закаты. Возвращаясь домой, некоторые из этих художников становились «русскими итальянцами», как в шутку называли их. Они смотрели на русскую природу глазами чужеземцев, и подобное отношение к пейзажу всячески поощряли руководившие ими академические профессора, многие из которых были иностранцами по происхождению.

За картины воспитанники получали награды и положенные звания, а зачастую потом и сами становились профессорами. Они не желали переучиваться, менять свои приемы. Да у кого, как и чему учиться?

Саврасов тоже не сразу освободился от пут академизма. Его следы явственно проступают еще в картине «Вид на Кремль в ненастную погоду». Были на этохм полотне и трава, наклоненная ветром, и грозно бушующее под бурей старое