Искусство правды - Василий Николаевич Осокин

дерево, и стремительно несущиеся рваные 14 облака, и, наконец, призрачно сияющие вдали башни — распространенные приметы и признаки романтизма. Но те знатоки, которые видели картину, находили в ней и правдивость и живость изображения. «Видишь движение туч и слышишь шум ветвей дерева и замотавшейся травы — быть ливню и грозе!» — восторгался полотном художественный критик той поры Рамазанов. Саврасов знал: картина получилась сильной потому, что он искренне увлекся мотивом и полюбил сердце отчизны, чудно блистающий златоглавый Кремль.

Картины, созданные им при окончании училища, были замечены. Он получил заказ от Академии художеств на ландшафты в окрестностях Петербурга. Он решил запечатлеть прелесть солнечного приморского дня, уже не пользуясь искусственными световыми эффектами. С этой сложной задачей он справился благодаря возросшему мастерству, тщательному изучению природы близ столицы.

В картине «Вид в окрестностях Ораниенбаума» (1854 год) он умело сопоставил огромные обросшие мохом камни (типичный мотив петербургской природы) со свободным простором синеющего на горизонте моря. Оттуда словно доносится свежее дыхание вод. Он нашел тонкие оттенки красок для камней, листвы и корней. Всей картине он дал мягкое, ласковое освещение, что придало ей естественность, натуральность.

И все же он не избежал целиком тех приемов, которые, как незыблемое правило ландшафтной живописи, внушались ему учителями. В частности, они сказались в несколько искусственной композиции, излишней симметричности. Видно, потому-то картина и понравилась в академии.

В 1854 году Саврасов получил звание академика, а через три года, заняв в училище место умершего Рабуса, стал руководить пейзажным классом.

За эти годы написал он немало видов или, как стали их называть в конце шестидесятых годов, пейзажей: «Морской пейзаж», «Вечерний пейзаж», «Сельский вид», «Лосиный остров». В 1870 году он создал пейзаж «Лунная ночь. Болото».

Он запечатлел самый обыкновенный пейзаж, каких повсюду много в России. Он не заливал его торжественным светом, не превращал в феерическое зрелище. Нет, луна лишь тускло мерцает и едва озаряет часть неприглядной трясины и чахлую растительность.

Полотно на первый взгляд кажется однотонным. Но, присмотревшись пристальней, зритель заметит в ее темно-коричневом тоне удивительное разнообразие оттенков — от золотистых (свет луны) до красноватых (отблески угасающего костра) и черных (тени).

Постепенно освобождаясь от ложной, напыщенной красивости старой живописи и находя подлинную красоту в обыденном, простом, Саврасов и своих учеников приучал видеть и запечатлять правдивыми красками поэзию окружающей природы.

Внутренний творческий процесс, который происходил в нем, был тесно связан с переменами, происшедшими в художественной жизни России.

Изменения эти наметились еще в 40–50-х годах, а в начале 60-х годов коснулись всех форм общественной жизни. Они были вызваны появлением разночинной интеллигенции — культура и наука становились достоянием отнюдь не узкого круга избранного общества. В литературу, в искусство, в науку жадно стремились молодые талантливые люди, выходцы из народных низов, с детства привыкшие к труду. Естественно, они вносили демократический элемент в сферу избранной ими деятельности.

Глашатаями передового искусства народ был признан основой нации, главной силой жизни.

«Судья теперь мужик, и надо воспроизводить его интересы!» — провозгласил Репин.

В 1863 году в Академии художеств произошел знаменитый «бунт четырнадцати». Выпуск-1810-2 17 ники академии во главе с Иваном Крамским категорически отказались писать картины на чуждую им тему из скандинавской мифологии. Они требовали предоставления свободного выбора темы и мечтали писать на сюжеты знакомые, пережитые и перечувствованные в их повседневной жизни.

Академическое начальство понимало, что уступка «бунтарям» приведет к краху всей системы академического воспитания, построенной на тщательном изучении, «штудировании» образцов античного искусства и подражании им. Оно отказало «бунтарям», и те демонстративно покинули академию.

«Бунтари» составили ядро художественной артели, в которую влились художники, разделявшие передовые взгляды «четырнадцати» на искусство.

По идее петербургского живописца Г. Г. Мясоедова и московского художника В. Г. Перова из ядра артели возникло Товарищество передвижных художественных выставок, девизом которого стала правда жизни. Сплочение передовых художников в единое общество и решение устраивать выставки картин по различным городам России горячо приветствовали выдающиеся деятели отечественной культуры: критик и историк искусства В. В. Стасов и писатель М. Е. Салтыков-Щедрин. На учредительном собрании нового художественного общества Саврасова избрали уполномоченным Товарищества по Москве.

...Сейчас по дороге в Молвитино Саврасов вспоминал, как беседовал он о светлом будущем родного искусства со своим другом профессором училища — живописцем Василием Григорьевичем Перовым, — таким же горячим сторонником учреждения Товарищества. Они не просто дружили, но и помогали друг другу. В свободные от занятий дни Алексей Кондратьевич оживлял пейзаж на перовских картинах «Птицелов» и «Охотники на привале». Василий Григорьевич не оставался в долгу, помогал Саврасову дорабатывать человеческие фигуры.

Перов хорошо знал своих героев. Он увлекательно рассказывал и про детишек из «Тройки», что, надрываясь, везут тяжелую обледенелую кадку с водой, и про женщину, изображенную в картине «Утопленница», и про многих других людей, попавших потом на его холст.

Особенно же запоминались его рассказы о сапожнике Мелентьиче, том самом, который изображен на картине «Птицелов».

Надев длинную теплую хламиду с громадным воротником и нахлобучив куполообразный картуз, Мелентьич покидал свою темную каморку на Пресне и отправлялся на ловлю птиц.

— Вот уже исчезла шумная Москва за холмами и рощами, — не спеша начинал свое повествование Перов. — Кругом так хорошо, светло и просторно! От земли подымаются, как легкий дымок, испарения: она отходит, отогревает свою застывшую поверхность в теплых лучах весеннего солнышка. Все видимое дрожит, движется, как бы дышит... По овражкам, рытвинам, дороге журчит вода, точно с кем-то перешептываясь. Воробьи, щебеча и чирикая, весело, суетливо перелетают все дальше и дальше по мере приближения Мелентьича, а он идет, сияющий, довольный, и младенческая улыбка не сходит с его уст. Ему это все знакомо: и ручей, и воробьи на дороге — все, что он видит и слышит, все близко, дорого его сердцу. Так бы он и обнял все и слился со всем!

На исходе дня Мелентьич не ловит. Зато к раннему утру у него уже все готово, хитро расставлены сети и силки со всевозможными приманками.

— Ав лесу, — продолжает Перов, — все так тихо, так торжественно тихо, что слышится не только жужжание пчел где-то вдалеке, но даже как ползают лесные муравьи по засохшим листьям, шелестя ими. Не спит только Мелентьич: он непрестанно ждет своей добычи, как ястреб зорко посматривая кругом. И вот прилетает маленькая-премаленькая птичка, егозливо садится на ветку близ ямки, наполненной водой.

Мелентьич в конце концов поймал птичку, да не одну.

Перов изображает, как они поют, щебечут, свистят уже в клетке. Очарованный рассказом, Саврасов подходит к картине «Птицелов» и, словно волшебным жезлом, прикасается кисточкой. Казалось, уже был закончен пейзажный фон.