Турнир академии. Гонки на небесных лодках - Алекс Го

Шэнь Ливэй

Сон был густым, как патока, и таким же липким. Сергей барахтался в нем, не имея ни воли, ни сил выбраться на поверхность. Ему словно бы снилась длинная, унылая дорама с главным героем, которому явно не повезло со сценаристом.

Мальчишку звали Ливэй — иероглифы как в словах «прекрасный» и «великий». Правда, ничего прекрасного и великого в его жизни не было, а имя — единственное, что могла дать ему мать, поэтому и выбрала такое сильное сочетание, надеясь хоть как-то улучшить судьбу своего ребенка.

Он был семнадцатым сыном. Семнадцатым! А помимо сыновей еще и много дочерей было — семьи у кошачьих кланов всегда были большими. Его отец, Шэнь Боцзянь, был успешным торговцем тканями и чаем, чьи караваны доходили даже до северных окраин. Многочисленное потомство должно было символизировать процветание и силу его рода.

Ливэй был ребенком от одной из наложниц. Формально — молодой господин из богатой семьи. По факту — балласт. У него была своя комната, но самая дальняя, холодная зимой и душная летом. Его кормили, но пища была проще, чем у некоторых старших слуг. Его обучали грамоте и счету ровно настолько, чтобы он не опозорил клан, но о серьезном образовании или обучении семейному бизнесу речи не шло. Его будущее виделось в роли мелкого приказчика в одном из удаленных филиалов или, в лучшем случае, в женитьбе на дочери такого же незначительного партнера ради укрепления связей.

Его мать была тихой, забитой женщиной, чья красота быстро увяла в тени главной жены и в бесконечных унижениях. Единственной ее радостью был сын. Она учила его всему, что знала сама, поэтому Ливэй владел основами совершенствования и умел медитировать. Правда, боевых искусств он не знал, так что до настоящих заклинателей ему было очень далеко.

Мать умерла, когда ему было тринадцать. От чахотки или тоски — никто так и не разобрался. После ее смерти последняя забота исчезла. Отца он видел раз в год на общем семейном собрании. Единокровные братья и сестры его не замечали. Слуги, чувствуя его бесправность, слушались без рвения, а часто и с откровенным пренебрежением.

Однажды он заболел. Обычная простуда, но у него не было даже самых простых целебных трав, и лихорадка скрутила стремительно. А дальше горячка, бред, ломота в костях. Он лежал на своем жестком холодном кане, трясясь то от жара, то от озноба.

Никто не вызвал врача. На «ненужного семнадцатого» жалко было даже серебряной монеты. Только одна старая служанка, А-Шу, когда-то немного дружившая с его матерью, приходила к нему. Она приносила теплую воду и отвары из простых трав — мяты, полыни, корня солодки. Ее морщинистые руки поправляли одеяло, а тихий голос бормотал: «Держись, молодой господин, держись».

Но травы не помогли. Жар испепелял изнутри, сознание угасало. Последнее, что чувствовал Ливэй — это бесконечный холод и горькую обиду. Обиду на отца, на семью, на весь этот несправедливый мир, в котором он оказался лишним. Он даже до шестнадцати не дожил.

Это последнее чувство — ледяная обида — и стало мостом между миром живых и мертвых. Если бы сюда не попала душа Серого, умершего с ним в одно время, то Ливэй вполне мог восстать каким-нибудь злым духом или лютым мертвецом. А так он отправился на новое перерождение, которое наверняка будет более удачным. Сергею даже показалось, что он смутно помнил, как разговаривал о чем-то с этим пацаном, но возможно, это просто остаточные галлюцинации от лихорадки.

Сергей очнулся, ощущая себя другим человеком. Чужие воспоминания теснились в голове, медленно выстраиваясь в цельную картину. Слух стал непривычно острым: улавливал скрип половиц за три комнаты и шорох мышей под полом. Обоняние различало десятки запахов: пыль, старую древесину, запах собственного немытого тела, слабый аромат увядших цветов за окном…

Однако память о прошлой жизни тоже никуда не исчезла, он прекрасно помнил и собственную биографию, и профессиональные навыки.

Сергей-Ливэй медленно опустил ноги с кана. Он встал, пошатнулся и схватился за резной столбик кровати. В комнате было скудное убранство: кровать, столик, сундук, глиняный кувшин для воды. На столе валялось несколько потрепанных свитков и деревянная чашка со следами темного отвара.

Серый медленно подошел к окну с бумажными рамами. Внизу открывался вид на внутренний двор — вымощенный камнем, с несколькими деревьями и колодцем. По двору степенно прошел мужчина-слуга с вязанкой дров для кухни. Его темные кошачьи уши повернулись, уловив звук из комнаты Сергея, но даже головы он не поднял. Жизнь клана Шэнь текла своим чередом, и выздоровление семнадцатого никого особенно не волновало.

«Что ж, — подумал Сергей, глядя на свое отражение в темной поверхности кувшина с водой: бледное худое лицо, черные уши и волосы. — Похоже, черным котам и в этом мире не везет».

Он глубоко вдохнул. Воздух, пахнущий деревом, сыростью и дальним дымком очага, больше не казался чуждым. Это был воздух его нового мира. И первый шаг в нем нужно было сделать прямо сейчас.

«А стартовые условия не такие уж и плохие, — подумал он, запуская циркуляцию Ци по меридианам. — Тут есть магия, и я могу научиться ей пользоваться. Осталось только найти учителей. А еще надо бы проверить, сработает ли плохая примета, если я перейду кому-то дорогу. Например тем, кто поленился вызвать врача для Ливэя».

Черный кот

Серый быстро привык к своему новому телу и новой реальности. Слабость после болезни отступала с неожиданной скоростью. Возможно, сказывались особенности полукошачьей физиологии, а может, циркуляция Ци, которую он постоянно практиковал по скудным воспоминаниям матери Ливэя, давала плоды. Тело стало послушнее, а чужие воспоминания перестали всплывать хаотично, окончательно укладываясь в упорядоченную, хоть и печальную, историю.

Особенно интересовала его магия этого мира. Однако из обрывочных знаний Ливэя было не понятно, что существует на самом деле, а что — просто сказки и суеверия.

Поэтому Серый решил провести несколько экспериментов. Если верить воспоминаниям пацана, то сглазы и проклятия тут вполне реальны, а наложить их может даже обычный человек, если окажется в нужных условиях. В его «новой» старой жизни был один особенно неприятный персонаж — слуга по имени Чжан. Не старый, лет тридцати, с рыжими ушами и вечно презрительным прищуром. Он отвечал за доставку воды и дров в дальние покои и всегда норовил «забыть» о семнадцатом молодом господине, отчего Ливэю часто приходилось мерзнуть. Так что Чжан тоже был частично