Не надо боли - Лина Коваль

стиле с лепниной под потолком, лаковая мебель и отреставрированный до блеска паркет. Жена Литвинова умерла при родах, дочь он воспитывал один, поэтому никакого намека на женские руки в помещении нет. Эти стены пропитаны ароматом кубинских сигар.

— Там мои друзья.

Легким кивком указываю ей, чтобы шла вперед, и закрываю за собой дверь на защелку. Взгляд то и дело грозит опуститься на округлые ягодицы, кое-как прикрытые таким же треугольником, как на груди, только чуть большего размера.

Надо же так измениться!..

Никогда не страдал проявлениями животных инстинктов. Это противоречит моей деятельности, потому что хороший чекист — тот, кто не чувствует даже физической боли. Обуздать член — туда же.

Да и обычно меня возбуждают самодостаточные, интеллигентные женщины, глядя на которых очертания плавных линий можно додумать, а не рассмотреть во всех нескромных деталях. Кто-то вроде сегодняшней Алены.

— Тебя папа отправил? — резко разворачивается девчонка.

Приветливо смотрит, сверкая белоснежной улыбкой. Брекеты сделали свое дело, зубы у нимфы острые и ровные. Она по-девичьи заламывает руки и дуется, что не отвечаю.

В гостиной творится какой-то пиздец.

— Что здесь происходит? — хмурюсь. — Выключите музыку.

Диван заправлен шелковым постельным, а вокруг расставлены камеры и куча видеооборудования. Пацанов трое. Двое смотрят в монитор, один сидит в кресле у окна с телефоном в руке.

Долбежка в ушах стихает, виски благодарно стягивает в последний раз.

Обернувшись, снова разглядываю дочь друга. Твою мать. Она порнозвезда?.. Серьезно?

Брезгливо морщусь. Нимфа превращается в нечто бесцветное.

— На выход, — делаю шаг к ее друзьям.

Тот, что в кресле, поднимает лицо и с усмешкой на меня смотрит.

— Добрый день. У вас какие-то проблемы?

Всего пара секунд требуется, чтобы определить акцент, с которым он говорит. Сначала показалось, литовский, но все же ближе к польскому. Литовский язык — политональный, то есть ударения в нем не только силовые, но и музыкальные — в каждом отдельном случае используется разный тон голоса. Ни с чем не спутаешь.

Поляк продолжает смотреть на меня свысока. На вид ему лет двадцать, весь в татуировках. Виски и затылок гладко выбриты, оставшиеся темные волосы забраны в хвост.

— Ваши документы, — оглядываюсь на девчонку, вынимая руку из кармана плаща. — Все. Трое.

Литвинова нервничает, теребит тесемки на трусах.

— Ренат, ты мешаешь нам работать, — наконец-то нагло произносит.

Глаза у нее кошачьи. Раньше была котенком, сейчас — молодая несмышленая кошка. «Повезло» же Давиду.

— Работать? Каким местом? — усмехаюсь, все же задевая взглядом сережку в аккуратном пупке и все, что ниже.

— Ну что ты придумал? Мы всего лишь снимаем клип. Это Петр, — машет рукой на парня у окна. — Кензо и… Баха. Мои друзья из Европы, мы вместе с ними учились, они совсем недавно приехали в Москву, чтобы прославиться.

Двое у монитора активно кивают.

— Пойдем-ка поговорим, — хватаю девчонку за локоть и тяну в сторону отцовского кабинета. — Готовимся на выход вместе с документами, — напоминаю.

У меня парни вторые сутки в машине живут, а я тут херней занимаюсь. Смотрю на часы.

— Ренат… Отпусти…

— Ренат Булатович, — ставлю на место зарвавшуюся малолетку. — На «ты» я с тобой не переходил. Прикройся, — сдираю с вешалки спортивную кофту.

— Серьезно, блин? — Эмилия ни капли не смущается. — Вообще-то, по этикету это женщина должна решать, как они будут общаться с мужчиной.

— Возможно и так, — грубовато отвечая, прикрываю за нами дверь. — Только женщин я здесь не наблюдаю.

— В таком случае я не наблюдаю здесь мужчин, — парирует девчонка.

— Вот и отлично, Эмилия.

Усмехнувшись, оставляю ее посреди кабинета и подхожу к окну, чтобы проветрить как следует. В отличие от Литвинова, к курению я отношусь крайне негативно. Хлебнув полной грудью свежего воздуха, снимаю плащ и сажусь в мягкое кресло, рассматривая девчонку в отцовской кофте, больше напоминающей мешок.

Дневной свет озаряет ее лицо: гладкую кожу без единого изъяна, нежно-розовые губы, вздернутый нос и широкие густые брови.

Удивительные, конечно, у нее глаза.

Не знал бы с детства, подумал бы, что линзы.

— Буду называть вас дядя Ренат. Нормально? — свысока спрашивает.

— Чем тебе мое отчество не угодило?

— Оно какое-то… тупое.

Смотрю на нее не отрываясь. Ногти на руках и ногах накрашены ярко-розовым. Это тоже странно. Потираю болезненные виски.

— Тупое… Что ты здесь творишь, девочка?

— Ну что еще? — сердится на меня.

— Кто эти люди?

— Я же сказала. Это мои друзья из Европы, я их хорошо знаю.

— Откуда?

Недовольно морщится, будто объясняться не привыкла. Вообще, мне казалось, Литвинов — строгий отец. Видимо, недостаточно.

— С Кензо и Бахой мы учились вместе в колледже в Вене, а Петр — это двоюродный брат Кензо.

— И ты решила привести их домой?

— А ты… — скалится, но послушно выплевывает: — … извините, вы знаете, сколько стоит аренда студии для записи клипа?

— Даже думать об этом не собираюсь.

— Ну… вот, — подтягивает съехавшую с плеча кофту. — Мы ничего такого не делали, просто записывали видео под музыку.

Пиздец.

И эти тоже, ляхи… за другую команду играют, что ли? Вообще ничего не екает в штанах? Да в двадцать лет, окажись я рядом с такой вкусной девочкой, точно бы думать ни о чем не смог, кроме как поскорее ее трахнуть.

— Ты правда не понимаешь, Эмилия? — чувствую, что надо здесь закругляться.

— Нет!..

— Ты привела в дом иностранных граждан. Не мне тебе рассказывать об обстоятельствах, в которых окажется твой отец, если данная информация поступит в Управление.

Нижняя губа скрывается за белоснежными зубами. Лицо становится виноватым.

— Ой, я об этом не подумала. Простите.

— Принеси сюда документы своих друзей. Я проверю.

— А вы их точно не заберете?..

— Эмилия…

— Ладно-ладно, — поправляет волосы и разворачивается к двери.

Почесывая подбородок, наблюдаю, как она возвращается и, вильнув бедром, чтобы не врезаться, обходит стол. Остановившись рядом, отдает мне документы.

В нос проникает приторный запах сладкой ваты. Избавляюсь от него, откашливаясь.

У Эмилии же рот не закрывается.

— Это Кензо. Его Мстислав зовут. Это Баха. Он родился в Абхазии, потом переехал в Польшу с семьей. Это Петр… — замолкает наконец-то, пока я проверяю штамп о въезде и наличие визы. — Ой… ахах… Сувалки, — заливисто смеется прямо над моим ухом, чем страшно раздражает. — Забавное у него место рождения…

Детский сад, штаны на лямках.

— Отдай документы и выпроводи их. И давай без шуток, чтобы отец меня сюда не гонял.

— Угу.

Закрыв окно, хватаю плащ.

Из прихожей слышатся недовольные голоса: выхожу проконтролировать.

— Ты с кем-то из них встречаешься? — спрашиваю, когда дверь за шумными поляками закрывается.

— Не ваше дело, — гордо задирает подбородок.

Тоже верно.

— Вы можете не