Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

— Спрошу, когда вы захотите ответить.

— Правильный ответ. — Он коротко хмыкнул. — К западной границе, Салтыков. Вильна, Гродна, а дальше как Бог и Бонапарт положат. Армия собирается туда, и госпитальная часть должна поспеть раньше первого выстрела, а не после последнего, как у нас заведено от века. Готовьтесь. За вами пришлют.

Он кивнул мне и пошёл к дверям, быстро, как ходил всегда.

А я остался стоять посреди своей лекарской, где год назад не было ни столбцов, ни камня, ни меня самого, и слушал, как стихают в коридоре его шаги.

Что ж. Я дал ответ и получил условия лучше тех, на какие рассчитывал. Оставалось малое. Сказать об этом дому, который стал мне своим, и выбрать одного человека из всех, кого я собирал вокруг себя весь этот год.

Не знаю, что из этого было труднее.

* * *

Дома я рассказал всё за ужином, потому что такие вести не носят по одному.

Стол замер. Первым, как всегда, ожил барон.

— В поле… — Пётр Кузьмич отложил вилку, и по тому, как медленно он это сделал, я понял, что громыхать он начнёт не сразу. — С Виллие, стало быть. При инспекторе.

— При инспекторе, Пётр Кузьмич. К западной границе, осенью.

— Осенью. — Барон поглядел на Сергея, потом на меня, и вслух додумал то, что я не сказал. — Стало быть, оба. Один с гвардией, другой с госпиталями. Оба туда.

Он замолчал. И я знал, о чём он молчит. Год назад Алексей Петрович Салтыков, отдавая ему беспутного сына, просил взять под крыло. Барон взял. А теперь оба его подопечных уходили из-под этого крыла сами, и удержать их он уже не мог.

— Дарья Гавриловна, — проговорил он наконец, не оборачиваясь к жене. — Вы слышали?

— Слышала, Пётр Кузьмич. — Голос у баронессы был спокойный, и только салфетку она сложила вчетверо, потом ещё раз, потом ещё. — Я велю Матрёне глядеть его дорожный сундук.

Вот и весь её ответ, и я его понял. Эта женщина проводила на войну мужа, потом сына, и знала, что слезами сундук не соберёшь.

Зато Сергей заискрился весельем — ещё немного, и сам бы шампанским налился, дай ему волю.

— При самом Виллие! — Он хлопнул ладонью по столу. — Михайло, да ты понимаешь, что раньше меня там будешь? Гвардия ещё смотры считает, а ты уже границу увидишь. Нечестно устроено!

— Приедешь, покажу тебе границу, — пообещал я. — С перевязочного пункта она виднее всего.

Сергей захохотал, барон буркнул, что за таким столом шутки у лекарей известно какие, и разговор покатился дальше, о подводах, о прогонах, о том, что писать моему отцу.

— Пистолеты дорожные я тебе дам, — объявил барон таким тоном, каким объявляют о решённом. — Пару. Аглицкие.

— Пётр Кузьмич, вы же знаете, какой из меня стрелок. Я пистолет держать толком не умею.

— Знаю. — Барон невозмутимо наколол огурец. — Затем и дам. Ты их на виду вози. Покуда они на виду, никто и не спросит, умеешь ли. А спросят, так у тебя ланцет вострее всякой пули, я свидетель.

И только один стул опустел раньше времени.

Настя вышла тихо, сославшись на духоту, и я выждал приличное время и вышел следом.

Она стояла в тёмной галерее у окна спиной ко мне, и по её прямой спине, совсем как у матери, я понял, что разговор будет короткий.

— Настасья Петровна.

— Не надо меня утешать, Михайло Алексеевич. — Она не обернулась. — Утешают тех, кто плачет. Я не плачу.

— Вижу. Оттого и правда не утешаю. — Я встал рядом, глядя в то же окно, на тот же тёмный двор. — Я пришёл сказать вам две вещи. Первая. Я еду не воевать, а лечить, и еду с человеком, который бережёт своих людей лучше всех в этой армии. Вторая. Я вернусь. И говорю это не для красоты. Я привык отвечать за свои слова, вы знаете.

Настя помолчала. Потом повернулась, и глаза у неё были сухие.

— Книгу вашу к осени напечатают, — сказала она. — Кто станет держать первый лист, ежели вас не будет?

— Вы. По праву рисовальщицы.

— Я не про то спрашиваю, и вы понимаете.

— Понимаю. — Я выдержал её взгляд. — Потому и отвечаю. Вернусь.

Она глядела на меня ещё секунду.

— Пишите с дороги, — сказала она наконец. — Не отцу и не маменьке. Мне. Про раненых ваших, про госпитали, про всё. Я разбирать стану лучше всякого писаря, вы мой почерк видели, а я ваш.

— Уговор, Настасья Петровна.

Она кивнула, коротко, по-деловому, как кивает барон, принимая рапорт, и ушла к себе. А мне осталось стоять у окна с ясным ощущением, что мне только что поверили в долг.

Письмо своему отцу я писал в тот же вечер и порвал два листа.

Всё выходило не то. Писать про Виллие и полномочия было хвастовством, писать про войну как она есть было жестокостью. Алексей Петрович Салтыков отправил в Петербург беспутного сына, чтобы тот выправился под чужим крылом. Сын же воспрял так, что теперь ехал на войну, и как уложить это в письмо, я не знал.

В конце концов я написал коротко и по-салтыковски. Еду при главном инспекторе, лекарем, не строевым. Дело моё оставляю на верных людей. Благословения прошу, тревожиться запрещаю, писать буду с каждой оказией.

Перечитал. Добавил одну строку про то, что шпагу деда возьму с собой и что будет ей в моих руках надёжно.

Запечатал, покуда не передумал.

А наутро поехал к брату.

Андрей принял меня в своей канцелярии, среди бумаг, и новость выслушал стоя, глядя в окно. Брат мой старший умел молчать так, что молчание это весило больше иных речей, и сейчас он молчал долго.

— С Виллие, — сказал он наконец. — При инспекторе. Что ж. Из всех способов поехать на войну ты выбрал наименее глупый, и на том спасибо. — Он повернулся. — Отцу писал?

— Вчера.

— Хорошо. Я припишу своё, чтобы он читал два письма разом, а не одно. Так легче. — Андрей сел за стол и побарабанил пальцами. — Про твоего истопника скажу, чтоб ты ехал спокойно. Дело живёт, идёт тихо, и приметы твоего серого я всё ещё ищу