Развод. В одном направлении - Ева Шах

Я повернулась к ней и улыбнулась так вежливо, как умеют только женщины на грани нервного срыва.

— У меня один муж, — ответила я спокойно. — Так что, скорее всего, да. Но пока, слава богу, он под следствием только в новостях.

Она покраснела, забормотала что-то про «ой, я не это имела в виду», хотя именно это она и имела в виду. Люди вообще редко имеют в виду что-то другое, когда начинают фразу со слов «ой, а это не про вашего?».

Валентина Петровна раздавала листы с видом человека, который подозревает, что в классе сейчас может рвануть, но всё ещё надеется, что пронесёт.

— В связи со сложившейся ситуацией вокруг компании одного из родителей, — сказала она, зачем-то повышая голос именно на слове «ситуацией», — хочу отдельно отметить: для нас все дети одинаково важны. Мы не делаем различий.

В классе кто-то нервно хихикнул. Я тоже улыбнулась. Внутри всё неприятно сжалось. Вот так и начинается публичная казнь в хорошей школе: никто никого не обвиняет, все очень деликатны, но воздух уже пахнет жареным.

Марк утром, когда я везла его в школу через служебный вход, был в полном восторге.

— Мам, это как в фильме! — шептал он, подпрыгивая на сиденье. — Мы что, прячемся?

— Мы не прячемся, — соврала я. — Мы просто заходим с другой стороны.

— Как ниндзя?

— Да, — вздохнула я. — Как ниндзя с рюкзаком и бутербродом.

Он был счастлив. Дети вообще умеют делать приключение из всего, пока взрослые не начинают объяснять, почему на самом деле всё плохо.

Я опустила взгляд на уведомление, которое держала в руках. Привычные строчки, адрес, телефоны, экстренные контакты. И вдруг — как заноза под ногтем.

«В случае чрезвычайных ситуаций просим звонить: мама — Варвара Лисицкая-Дорина, отец — Егор Дорин, дополнительный контактный представитель: Зорина А.В.»

Я моргнула. Потом ещё раз. Буквы не изменились. Очень раздражающее у букв свойство — оставаться на месте, когда тебе хочется, чтобы это был просто оптический бред.

Я подняла руку.

— Простите, — сказала я так ровно, что сама себе почти поверила. — А кто такая Зорина А.В.?

Валентина Петровна искренне удивилась.

— Как кто? Это же новая PR-директор вашей компании. Вы не знаете?

Она сказала это слишком громко. На нас обернулись три ряда родителей, а у меня внутри что-то сделало очень тихий, очень неприятный щелчок. Такой звук, наверное, издаёт трещина в стекле, прежде чем разбежаться во все стороны.

— Она приходила, — продолжила учительница, уже заметно тише. — Представилась как ваш семейный представитель по вопросам школы. Принесла заявление от Егора Сергеевича с её контактами и полномочиями забирать Марка, если вы будете недоступны.

Мир не рухнул. Я не побледнела картинно и не уронила лист. Просто вдруг стало очень ясно, что новости, заголовки и улыбающаяся блондинка в голубом костюме — это не внешний фон. Это уже зашло ко мне домой. Нет, ещё лучше. Это уже дошло до школы моего ребёнка и заняло строчку рядом с моим именем.

Алиса Зорина. Конечно, я знала, кто это. В последние недели её имя мелькало рядом с Егором слишком часто, чтобы остаться просто «какой-то сотрудницей». На снимках у самолёта, в официальных комментариях для прессы, в деловых пабликах, где её называли «новым жёстким голосом DorinTech». Я просто не знала, что этот голос уже получил право приходить туда, где раньше была только я.

— Варя, ты нормально? — прошептала всё та же мама слева. Какая она всё-таки неутомимая. — Ты побледнела.

— Я прекрасно, — сказала я. — Просто не ожидала, что наш PR работает уже и по школьному направлению.

Валентина Петровна смутилась ещё сильнее.

— Если хотите, мы можем убрать эту строчку. Я просто подумала, что раз документы оформлены…

— Нет, — перебила я. — Ничего не убирайте. Я сама всё уберу.

Сказала — и услышала, как это звучит. Не из анкеты. Из жизни. Из собственной головы. Я сама всё уберу. Иллюзии, доверие, красивую картинку, удобную тишину. Всё, что давно просилось на вынос, но стояло в прихожей под видом дизайнерской вазы.

Собрание продолжалось ещё сорок минут. Обсуждали питание, экскурсии, контрольные, поведение детей, какие-то театральные костюмы, родительский фонд. Я сидела, кивала, что-то даже записывала, а сама чувствовала себя так, будто сижу не в классе, а на собственной вскрывающейся семейной биопсии. Всё привычное выглядело прежним. Таблица умножения, магнитики на доске, рисунки детей, потерянный пенал под окном. И только я уже не была прежней.

Когда собрание закончилось, я вышла на школьное крыльцо, вдохнула сырой воздух и вдруг поняла, что стою и смеюсь. Тихо, почти беззвучно. Не от радости. От абсурда.

Скандал вокруг бизнеса. Муж в новостях. Какая-то блондинка с правом забирать моего сына из школы. И я — в белой рубашке, со списком вопросов про олимпиаду по математике.

Если это не ирония жизни, то я даже не знаю, что тогда.

---

Глава 2. Варя

Глава 2. Варя

Глава 2. Варя

Дома новости уже жили своей отдельной жизнью. Телевизор на кухне, планшет на столе, телефон у меня в руке — всё пыталось рассказать мне одно и то же разными голосами. Будто если повторить слово «катастрофа» десять раз подряд, оно станет яснее или хотя бы вежливее.

Я выключила звук везде, где смогла. Комната мгновенно оглохла. Остался только холодильник, который гудел с такой настойчивостью, будто знал обо мне слишком много. На столе стояла тарелка с недоеденным бутербродом Марка, рядом валялся карандаш, на спинке стула висел его рюкзак с брелоком в форме шмеля. Всё это было до ужаса нормальным. Нормальнее некуда. И потому казалось почти издевательством.

Есть особый вид боли, когда мир снаружи уже разорван в клочья, а внутри кухни по-прежнему лежит детская салфетка с динозавром. В такие моменты понимаешь, что жизнь не очень уважает человеческую драму. У неё расписание. Обед, стирка, кружки, контрольные, простуда, мусор. Всё строго по графику. Хочешь разваливаться — разваливайся между готовкой и логопедом.

Телефон завибрировал. «Егор».

Я смотрела на экран секунд пять. Потом взяла.

— Варя, ты дома? — спросил он.

У него был усталый голос человека, который весь день держит лицо перед советом директоров, юристами, прессой, богом, чёртом и рынком. Я этот голос знала. Он