Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Результаты рекогносцировки не особенно радовали. Около двадцати тысяч гарнизона в Очакове, три линии укреплений и чуть менее сотни пушек — серьёзная сила. Даже при соотношении три к одному в численности, как нынче, штурм обойдётся очень дорого. Правда, следует отметить, что к 1735 году русская артиллерия усилиями Петра сделалась лучшей в Европе. А поход нынче возглавила альвийская принцесса, поднаторевшая за тысячи лет как в благородной войне, так и в войне без правил. О последнем господа генералы почему-то частенько забывали.

— Очаков с лёту, по-казацки, не взять, — императрица взяла слово, и офицеры почтительно умолкли. — Штурму быть. Но, прежде вам, господа мои, следует знать ещё кое-что. Третьего дня были пойманы лазутчики из Очакова. Допросив их, я приказала поручику лейб-гвардии Геллану тайно отправить в крепость наших лазутчиков из числа его роты и из числа запорожцев, кои, переодевшись, за янычар сойти могут. Наблюдение извне показало, что в крепость они проникли удачно. Далее они имели приказ разведать подходы к арсеналу и затаиться до начала штурма… Полагаю, господа, вам не следует объяснять, что они сделают, как только поднимется стрельба.

— Если только, ваше императорское величество, Мустафа-паша не изловил их и не велел удавить потихоньку, чтоб мы и далее на них надеялись, — возразил мнительный Миних, вечно сомневавшийся в способностях окружающих.

— Это вы, Христофор Антонович, плохо турок знаете, — генерал Александр Румянцев возразил уже ему, фельдмаршалу. — Поймали бы наших — давно б мы уже видели их головы на кольях. Любят они таково врагов устрашать.

— Верно, — кивнула Раннэиль. — Сведения запорожцев также подтверждают, что турки не склонны к сложным комбинациям в тайной войне, предпочитая действовать прямо и грубо. Из чего вовсе не следует, что нам будет легко. Однако помешать нашим разведчикам за стенами может только случай. Будем рассчитывать не только на милость божию, но и на их немалое умение. Итак, подведу итог нашего совета, господа. Сигналом к началу штурма послужит огонь прамов[1] Днепровской флотилии, что сейчас скрытно подходят к стенам крепости. Сенявин известил о получении приказа. Ночь пасмурная, заметить раньше времени их не должны. Артиллерии вести огонь по батареям противника. Пехота выдвигается на исходные позиции, и с рассветом четырьмя колоннами берёт форштадты. Каждый третий плутонг при том должен иметь на руках фашины для форсирования второго рва, прочие огнём прикрывают их. И только после взятия второй линии укреплений следует сосредоточить огонь артиллерии на крепости. Стрелять калёными ядрами, навесом. Пускай турки повоюют с пожарами. Таков план без учёта действий наших лазутчиков, мы не знаем точно, когда они смогут выполнить приказ. Но, когда бы ни выполнили, наша задача значительно облегчится.

Господа генералы переглянулись: о лазутчиках они извещены не были, будь она неладна, эта секретность. Но план императрицы имел шансы на успех. Каждый мысленно признал, что сам бы действовал аналогично.[2]

— Драгунам же, — добавила Раннэиль после полуминутного молчания, — следует быть наготове. В любой момент турки могут совершить внезапный налёт, выскочив из любых выходов крепости. Задача конницы — не только отбить атаку, но и попытаться захватить ворота. Не получится — бог с ними, отступить. Получится — пехота пойдёт на подмогу… Ясна ли задача, господа мои?

— Яснее некуда, ваше величество, — проговорил Миних. — И пушки исправны, и зарядов к ним довольно, и патронов у солдат полны лядунки, и офицерам приказы сейчас передадут. Одного не хватает: ясной цели. Просто крепость взять? Так мало ли тех крепостей было и будет? Солдат должен знать, ради чего рискует жизнью.

— Пётр Алексеич, царствие ему небесное, слово напутственное говорил, — напомнил генерал Леонтьев. — И про отечество, и про долг, а под конец всегда добавлял: «А ещё там вино и бабы!» Ты уж прости, матушка.

— Сего мало, — альвийка слабо улыбнулась. — На вине и бабах далеко не уедешь. За то пускай в Европе воюют, а нам не пристало голову под пули подставлять ради будущей попойки. Иное следует сказать, и я знаю, что.

Она перехватила взгляд сына: мальчик цепко следил за каждым словом, за каждым жестом, и глядел хмуро. Ему тоже не нравилась матушкина склонность к войне, и этим своим взглядом словно напоминал: мол, нас у тебя трое теперь, а с Наташкой вовсе четверо. И не для того, мол, батюшка запрещал в драки ввязываться, чтоб матушка сложила голову в первой же кампании по его смерти. Раннэиль знала о долге перед детьми — и перед мальчишками, и перед трёхмесячной дочерью. Она обязана жить ради них.

Так и будет. Правда, чтобы выжить, не обязательно сидеть в палатке, пока идёт сражение.

Но сперва нужно взять Очаков, притом не затягивая осаду. И слово напутственное сказать, такое, чтобы солдаты точно знали, за что не стыдно помереть.

И это тоже будет. За час до рассвета.

* * *

За три часа до рассвета колонны уже изготовились к штурму, ожидая начала артиллерийского «концерта».

На небе — ни звёздочки, всё обложено облаками. Ветер шелестел в траве, и то был почти что единственный звук, слышимый Раннэиль: дисциплина в армии на высоте, сказано готовиться молча — ни шороха лишнего не издали. Только где-то пофыркивали лошади и изредка доносилось приглушённое позвякиванье.

Альвы отличались не только отменным слухом. Они почти неосознанно умели выбирать такие места, откуда их лучше всего услышат. Раннэиль, обходя одну из колонн, приметила хороший маленький холмик. Отсюда её голос без препятствий «скатится» вниз, к солдатам, но почти не будет слышен на турецких укреплениях. Очень хорошо. Именно то, что ей сейчас надобно.

Она встала в намеченном месте. Ночной ветерок шевелил распущенные в знак скорби волосы, казавшиеся во мглистых сумерках белыми.

— Братья мои, — она не слишком повысила голос, но солдаты её услышали. — Там Очаков, — рука взметнулась, указывая в сторону крепости, — эта язва на теле матери нашей, России. И ранее пытались мы выбить врага, но не возмогли. Рано было. А нынче — пришло время! — Раннэиль приподнялась в стременах. — Кто-то скажет, что крепость сильная? Да, сильная. Но мы сильнее любой крепости, оттого что за нами — правда! Ибо не за владетеля мы нынче сражаемся, а за