Небесный этюд 3 - Слава Лунич

‐ Для комэска — недоделанный. — Он сел рядом. — Теперь на тебя и голос повысить нельзя без последствий.

‐ Как будто тебя это остановит…

‐ Тоже верно. — Он помолчал и добавил уже тише: — Я, честно сказать, думал, забыли про тебя там наверху. Бумаги эти ходят-ходят…

Аркаша выяснял, положено ли капитану что-нибудь, кроме четвёртой звёздочки, и Гаврилов ответил, что надо расписаться в двух местах да и все. Артём радовался больше меня — помчал к Кондрату сказать, что звездочку еще надо. Потом вернулся и стал считать, кому в эскадрилье что светит дальше и через сколько. Досчитался до того, что к весне у нас тут будет три капитана и он сам среди них. Ему сказали, что до капитана ему две ступени и года три, если не убьют и если он до тех пор перестанет садиться с недомазом.

Списки по машинам я писал после обеда, на снарядном ящике, подложив планшет. Опарин пришёл со своими и сел рядом, потому что у него в землянке было темнее.

Писал он быстрее меня, а закончив, полез смотреть в мой лист.

‐ Ты Федотова куда?

‐ Федотов на земле.

‐ Он у тебя на земле третью неделю. Посади его хоть в кузов к оружейникам, он там при деле будет.

‐ Он сел с третьего захода.

‐ Так это когда было.

Федотова я вписал во вторую полуторку, и Опарин успокоился. Он капитан с зимы, старше меня на четыре года и спорит не до конца, просто ему важно высказать свои доводы. Юдин принёс свой список последним и держал его, пока Ковригин не забрал.

Погоны Кондрат взял в работу назавтра днём, разместился на ящике у капонира, чтобы свет падал удобно. Разложил жестянку из-под ружейной смазки, вытряхнул из неё звёздочки и стал перебирать.

‐ Эта не пойдёт. Лучи разной длины.

‐ Да кто их мерить будет.

‐ Три уже стоят. Четвёртая пойдёт над третьей выше. Если она другая, так это первым же Ковригин и заметит.

Подходящую нашёл с четвёртого захода, подложил под сукно жестяную пластинку, чтобы прокол шёл ровно, и посадил.

Второй пакет привезли в тот же день после обеда, и он был толще первого. Полк снимался с места. Не на запад, куда все смотрели с сентября, а на юго-запад за двести с лишним километров на висленские плацдармы.

Мезенцев вытащил карту раньше, чем Батя договорил, и стал мерить пальцами. Через полминуты у него вышло двести сорок, у Аркаши двести десять. Батя дал им на расчеты секунды три и продолжил.

‐ Передовая команда уходит завтра. Наземный эшелон одиннадцатого. Заболотный, ты старший. Соколов, Опарин, Юдин, списки по машинам поимённо, и не приписывайте мне лишних мотористов, я их в лицо помню. Перелёт по готовности площадки. Всё.

Я стоял с краю и считал. Поле, к которому я привык за два месяца, бор, полоса с песком из ближнего карьера, наревские плацдармы за ними — всё это уходило соседям. А наш путь южнее, на Магнушев и на Пулавы.

Значит, Восточной Пруссии у нас не будет. Ни лесов с озёрами, ни штурма Кенигсберга. Я знал, куда ведёт дорога с магнушевского плацдарма. На карте от него до Берлина было сантиметров двадцать, и я на эти двадцать сантиметров смотрел, пока Мезенцев спорил про двести десять или двести сорок.

Для всех остальных мы просто уходили южнее на другой участок, каких за войну было десять. Полку знать замысел не полагалось, полк и не спрашивал. Кузьмин заметил, что южнее, значит, теплее. Пётр сказал, что двести километров — это всё равно двести километров и что горючее Заболотный посчитает раньше, чем нам дадут задачу.

Погрузка началась затемно. Инженер поднял всех в пять, и первый час ушёл на то, чтобы выяснить, что в темноте грузить нельзя.

Машин под полковое имущество дали четыре: три полуторки и трофейный «опель» с высокими бортами, который в БАО берегли и отдали со скрипом. Стояли они в ряд у капониров задами к землянкам, и Заболотный расписал каждую заранее: первая под мастерские, вторая под инструмент и запчасти, третья под имущество эскадрилий, «опель» под оружейное. Кухню Спиридоныч цеплял прицепом за третью, а бидоны, мешки и ящик с солью грузил в неё же, к заднему борту, чтобы всё своё держать в одном месте.

Скотину пустили последней машиной. Её выпросили в БАО на один конец, и в неё завели корову и меринка, разгородив кузов жердями поперёк.

Ковригин стоял у борта и вёл ведомость. Вписывал он и то, что грузим, и то, что оставляем, отдельным столбцом с причинами.

‐ Печь железная, одна. Куда?

‐ Оставляем. — Заболотный даже не обернулся. — Она вросла.

‐ Причина?

‐ Причина: вросла.

‐ Пиши: оставлена на месте по невозможности погрузки. — Батя прошёл мимо, не останавливаясь.

Ковригин записал именно так, шевеля губами.

Пахомыч приволок наковальню на брезенте, задом, упираясь каблуками в грязь, и остановился в пятнадцати шагах от второй машины. Заболотный увидел его от кабины и пошёл наперерез.

‐ Не сюда.

‐ Сюда.

‐ У меня во вторую машину инструмент идёт и запчасти, а сверху чехлы. — Заболотный показал рукой, как они лягут. — Куда я ее суну? Вниз положу — так у неё рог и рёбра, ящики на ней не улягутся ровно, будут стоять на трёх точках. К вечеру я тебе не запчасти привезу, а дрова.

‐ Так привяжи как следует.

‐ К чему? К борту? Она у меня борт и вырвет.

Кончилось тем, что наковальня поехала в первой под самым бортом. Заболотный ушёл, ничего не сказав, зато потом дважды возвращался и смотрел, как она стоит. Грузили вчетвером. Пахомыч говорил, кому где взяться, а когда она встала, обошёл машину и потрогал борт снаружи, не выгнуло ли.

Заболотный между тем менял порядок укладки всё утро. Подходил, смотрел, что уже лежит, и велел снять и уложить иначе. Третьей переменил дважды, потом вернул как было и объяснил, что теперь это уже другое решение, хотя выглядит так же.

‐ Навалом ленты не повезём. — Клава стояла у ящиков в шинели без ремня. — Их трясти нельзя, звенья ведёт. Что погнётся сильно, я увижу и переберу. А что поведёт чуть-чуть, могу и не заметить, и оно у вас станет колом в приёмнике на первой же очереди.

‐ И куда я их дену? — Заболотный