Небесный этюд 3 - Слава Лунич

‐ Освободишь. Ящики на дно в один ряд и сверху не класть ничего. Ни чехлов, ни мешков.

Нюра грузила парашюты сама и никого к ним не подпустила. Постелила брезент, уложила ранцы в один слой, обошла машину, посмотрела с другой стороны и переложила заново. Лукин полдня носил гармонь и не мог её пристроить. В кузов с ящиками не отдал, потому что придавит, на колени в кабину не взяли. Кончилось тем, что гармонь поехала у Ковригина в ногах вместе с папками.

Своё Спиридоныч грузил в третью и в чужое не лез: котлы, бидоны, мешковина, ящик с солью отдельно от всего. Корову повели в кузов по трапу, и Партизанка идти отказалась. Её заводили двадцать минут и справились, только накрыв ей глаза плащ-палаткой. Ковригин, глядя на это, вслух пожалел, что бумага из сельсовета пришла летом: будь она не пришедшей, корову можно было бы не грузить, а сдать по акту тому, кто эту бумагу писал. Меринка завели по трапу следом за коровой, и он пошёл спокойно, потому что за два года ездил по-всякому. Спиридоныч влез за ним, устроил его и дважды подходил и говорил ему что-то в ухо.

За порядок в колонне он бился до последнего. Заболотный ставил его третьим, и Спиридоныч кричал, что с прицепом надо идти первым, потому что прицеп всех задерживает, а кто задерживает, тот должен быть на виду, а не тащиться в хвосте, где его никто не ждёт и где он отстанет на первом же подъёме. Кричал, что придёт затемно, что котлы надо разжигать засветло, иначе полк сядет ужинать в полночь, и что к нему тогда без претензий.

‐ Вперёд поставлю — ты мне всю колонну и задержишь, — Заболотный даже не поднял головы от своего листа. — Ты идёшь как идёшь.

‐ Я не задержу.

‐ Ты первый и завязнешь.

Повар еще минут десять поругался, потом махнул рукой, сказал, что пойдёт где поставили.

Рыжего подсадили последним, помог ему Косых. Рыжий обернулся, посмотрел на того снизу вверх, потом на Ремизова, потом опять на Косых и ушёл в глубину кузова к ящикам. Всё, что он собрал за осень, осталось у землянки оружейников, и к старому за последний месяц прибавились жестяная воронка, кусок ремённой сбруи с пряжкой и колёсико от чего-то, похожего на будильник.

Улетали мы шестнадцатого по готовности площадки. Перед вылетом я в первый раз как следует посмотрел на левый борт.

Машину мне дали в середине октября после «Ласточки», и я на ней отлетал почти месяц, а борт всё это время был для меня самым обычным. Пониженный гаргрот, бронеспинка, боковое стекло, помутневшее по краям. К стеклу я привыкал тяжелее, чем к самой машине. Два года у меня за спиной стояла фанера, я научился жить без задней полусферы, крутил головой по-своему и считал этот способ единственно правильным.

Звёзды были все тридцать две. Выведены ровно, в два ряда, и второй шёл справа как на «Ласточке». Кондрат перенёс их в октябре сам, ничего у меня не спросив. Сейчас я стоял и пересчитывал их по одной, вспоминая.

Взлетали с полуторным разбегом: размокшая полоса держала колёса, машина разгонялась нехотя, и отрывался я там, где в сухой день был бы уже метрах на двадцати. Собрал восьмёрку над бором и лёг на курс.

Нарев ушёл вправо. Он был подо мной с минуту: серая вода, низкий берег в кустах, три брода, которые я знал наизусть, старая переправа, которую мы прикрывали в сентябре, и понтонный ниже по течению. Тот самый, над которым в октябре не вернулся парнишка из третьей эскадрильи.

Потом внизу тянулись поля с полосками неубранного урожая, дороги в две колеи, деревни, где на месте пожарищ стояли печные трубы, а рядом уже дымили землянки.

Полк уходил с одной войны на другую, и знал об этом один человек. Он вёл правое крайнее звено и всю дорогу поглядывал на часы. Сели через пятьдесят минут восьмёрка за восьмёркой. Площадка оказалась лучше нашей: длиннее, суше, грунт держал и без песка. Заболотный обошёл её ещё в сумерках и вернулся почти довольный.

Жильё разбирали в тот же вечер. Хутор стоял в километре от полосы. Дом, сарай отдельно, каменный низ, деревянный верх. Хозяев не было. Не сожжено, не разбито, дверь притворена, в сенях на гвозде висел хомут, под ним стояли деревянные грабли с обломанным зубом.

Комнат было четыре. Первую заняли под штаб, вторую отдали лётному составу, в третьей поместились технари, а четвёртую, самую маленькую и с окном на север, Ковригин занял под свои папки и никого туда не пустил, объяснив, что бумага сырости не любит.

В сарае остались две курицы и петух одичавшие и тощие. Кормились они, видно, на неубранном поле за огородом, а ночевать забирались под самую крышу: с колоды на бричку, с брички на балку, куда никто не достанет. Нас они не подпустили и вниз не пошли.

Спиридоныч постоял под ними, задрав голову, и объявил, что трогать не будет: с таких навару нет, а если их прикормить, они за неделю оклемаются и начнут нестись, тогда это уже не еда, а хозяйство. Пшена он им сыпнул в тот же вечер и объяснил, что кормит не кур, а будущие яйца.

Солому таскали из сарая. Её там было мало, делили по счёту охапок, и Мезенцев вывел, что на человека выходит по три, а Аркаша считал, что по две с половиной, потому что Мезенцев берёт охапки побольше. Кончилось тем, что Кузьмин молча свалил свою долю в общую кучу и лёг с краю, и следом так же сделали ещё двое.

Воду взяли из колодца за сараем, вода там стояла высоко. Пахомыч постоял над срубом и полез смотреть венцы.

‐ Сруб дубовый. И бадья не наша, у нас такую не делают — гляди, обруч вверху и внизу, а посередине нету. И держится.

Я спросил, к чему он это.

‐ А к тому, что я третий обруч всю жизнь ставил. И отец ставил. — Он повернул бадью боком и смотрел на неё, как на чужую работу, которую надо признать. — Выходит, зря железо переводили.

Он спустил бадью ещё раз, посмотрел, как наполняется, и ушёл, а к ночи приволок откуда-то доску и приладил над колодцем крышку, потому что ему не понравилось, что вода стоит открытая.

Лапшин ходил по комнатам и искал, куда повесить календарь.