В начале жизни школу помню я… Размышления об учителях и учительстве - Евгений Александрович Ямбург

противовес русской пословице, художники за деревьями видят лес и следят за развитием его молодых побегов, определяя их формирование и развитие, которое может быть и уродливым.

Биография Стефана Цвейга предоставляет прекрасный материал для анализа переживаний талантливого ребенка в школе. Будучи от природы одаренным мальчиком с прекрасной памятью, он тем не менее с отвращением пишет о школе: «Если говорить честно, все мои школьные годы – это сплошная безысходная, всё возрастающая тоска и нестерпимое желание избавиться от каждодневного ярма». На юбилей гимназии он напишет желчный по содержанию гимн:

Мы говорили «Школа», и мы имели в виду «обучение»,

Страх, жестокость, мучения, принуждения

и тюремное заключение…

Судите сами. «Государство использовало школу как орудие для поддержания своего авторитета». Он окрестил учителей «бедолагами, рабски привязанными к схеме; к предписанной свыше учебной программе», но в то же время с пониманием отнесся к условиям их работы. Не предъявляя претензий, подытожил: «Они должны были выполнять свое „задание“, как мы свое – это мы явственно ощущали, – и как мы были счастливы, когда после полудня раздавался звонок, который дарил свободу, как нам, так и им».

В мемуарах Цвейг откровенно пройдется и по тем невыносимым условиям, в каких провел вместе со сверстниками годы интенсивной зубрежки. Выяснится, что их занятия проходили в холодных классах, «сидели по двое, как невольники на галерах, за низкими деревянными партами, которые искривляли позвоночник, и сидели до тех пор, пока не затекали ноги». Двенадцатилетний гимназист помнил, как в зимние месяцы «над учебниками трепетал голубоватый свет открытой газовой горелки, а с наступлением лета окна тотчас же занавешивались, дабы мечтательный взгляд не смог восхититься маленьким квадратом голубого неба». Испытав вдоволь унижений, он не забыл, как ребят заставляли прочувствовать границу «между учителем и учеником, между кафедрой и партой, зримым верхом и зримым низом», где всегда «находился невидимый барьер „авторитета“, исключавший любой контакт»[20].

В оценке школы он был прав и не прав одновременно. Из этой гимназии вышли будущие директора Венской оперы, шахматисты, лауреаты Нобелевской премии, театральные драматурги, поэты, психоаналитики, музыканты, номинированные на «Грэмми» и «Оскар». Всем им дали глубокие и прочные знания, в частности позволившие молодому Цвейгу, не посещая университетских лекций, защитить докторскую диссертацию в Венском университете. Еврейский юноша свободно говорил и писал на итальянском, французском, немецком языках. Попутно освоил английский.

Он много путешествовал, подолгу жил в Париже, где познакомился и подружился с Роденом, Бодлером, Роменом Ролланом, и в Лондоне, где совершенствовал английский язык. Освоил русский, чтобы в подлиннике читать Толстого и Гончарова. Но главной школой для него стали венские кафе. Там он встречался с Брамсом, Густавом Малером, Рильке, Фрейдом.

Цвейг с уважением относился к культурным особенностям и традициям любых этнических групп, он стремился к примирению разных национальностей, сохранению и развитию культурных ценностей каждого народа. Будучи еврейским юношей, он познакомился и подружился с основоположником сионизма Теодором Герцлем, у которого в 1896 году выходит книга «Еврейское государство». Цвейг был потрясен этой встречей. В дальнейшем его поэтические сборники и культурологические эссе будут печататься в сионистской газете, впрочем, как и в немецких, французских, итальянских и американских изданиях. Цвейг воистину был гражданином мира.

В венских кафе собирались и те персонажи, которые сыграют ведущую роль в трагических коллизиях XX века. Среди них Лев Троцкий, живший в Вене под своей настоящей фамилией Бронштейн. В кафе он захаживал со своей возлюбленной Натальей Ивановной Седовой. Приходил психолог и психиатр Альфред Адлер. А также несостоявшийся художник, но, к сожалению, состоявшийся тиран Адольф Гитлер, будущий вождь Югославии Иосип Броз Тито, по фальшивому паспорту, под вымышленными именем и фамилией Ставрос Попадопулос – Иосиф Джугашвили, Сталин.

Цвейг быстро стал знаменит и востребован как писатель. Его поэтические сборники, романы, эссе, статьи и пьесы издаются во многих странах, включая СССР. Гонорары позволяют жить, не заботясь о деньгах, которые он часто ссужал своим нищим товарищам, не требуя возврата.

Но 23 февраля 1943 года он добровольно уходит из жизни. И не один, а с супругой, которая была на тридцать лет его моложе. Лично ему в Бразилии ничего не угрожало.

По почерку Гитлера определив наступление кромешной ночи над Европой, Цвейг ушел в мир, где нет жестокости, голода, бесправия и лжи, нет войны и невинно пролитой крови. Большинство из его друзей погибнут в гетто и гитлеровских концлагерях.

Добровольный уход из жизни не редкость для больших художников. Печальный мартиролог: Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Геннадий Шпаликов, Борис Рыжий.

Увы, такова судьба многих гениальных людей. Они чувствуют чужое горе и страдание так же остро, как собственное. Не зря Владимир Высоцкий писал: «Поэты ходят пятками по лезвию ножа». И он же – на смерть Василия Шукшина:

Еще – ни холодов, ни льдин,

Земля тепла, красна калина,

А в землю лег еще один

На Новодевичьем мужчина.

«Должно быть, он примет не знал, —

Народец праздный суесловит, —

Смерть тех из нас всех прежде ловит,

Кто понарошку умирал».

Коль так, Макарыч, не спеши,

Спусти колки, ослабь зажимы,

Пересними, перепиши,

Переиграй – останься живым!

Но, в слезы мужиков вгоняя,

Он пулю в животе понес,

Припал к земле, как верный пес…

А рядом куст калины рос —

Калина – красная такая.

Смерть самых лучших намечает,

И дергает по одному.

Такой наш брат ушел во тьму!

Не буйствует и не скучает!

А был бы «Разин» в этот год…

Натура где? Онега? Нарочь?

Всё – печки-лавочки, Макарыч, —

Такой твой парень не живет!

Ты белые стволы берез

Ласкал в киношной гулкой рани,

Но успокоился всерьез,

Решительней, чем на экране.

Вот после временной заминки

Рок процедил через губу:

«Снять со скуластого табу —

За то, что он видал в гробу

Все панихиды и поминки.

Того, с большой душою в теле

И с тяжким грузом на горбу,

Чтоб не испытывал судьбу,

Взять утром тепленьким в постели!»

И после непременной бани,

Чист перед Богом и тверез,

Взял да и умер он всерьез —

Решительней, чем на экране.

Гроб в грунт разрытый опуская

Средь новодевичьих берез,

Мы выли, друга отпуская

В загул без времени и края…

А рядом