Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

href="ch2-100.xhtml#id80">[100]. Командиры из армейских штабов словно выстраивали на популярном образе выносливого русского крестьянина свою стратегию и оперативные приказы, которые были не только нереальны в физическом плане, но и серьезно подрывали физическое и эмоциональное состояние солдат. Генералы из армейских штабов на Юго-Западном фронте, как и в армиях Самсонова и Ренненкампфа, не желали признавать, что войскам нужен отдых. Они непрерывно давили на Брусилова и прочих фронтовых командиров, чтобы те не прекращали наступления, отчасти с целью компенсации потерь в Восточной Пруссии. У солдат, совершавших непрерывные переходы, не имелось ни времени, ни сил, чтобы толком защититься от обстрелов. Наступление неуклонно продолжалось даже в условиях ужасающего кровопролития, развернувшегося на открытых галицийских равнинах. Плохо накормленным и плохо одетым солдатам приходилось терпеть дождь, снег и грязь; практиковались суровые телесные наказания. Более того, некоторые солдаты с Северного фронта в письмах домой пересказывали слухи о массовом дезертирстве. Согласно донесениям, некоторые части даже «объявляли забастовки». Сам язык этих донесений служил тревожным напоминанием командирам о том, что призванные в армию рабочие могут принести на фронт воинственность иного рода. Кроме того, многие в открытую писали на открытках об «ужасах» сражений, беспорядочном бегстве перед лицом наступающего врага, страхе артобстрелов и вызываемом ими хаосе, а также о том шоке, в который ввергало попадание в плен «целых полков». Те, кто в начале осени писали родным, чтобы те не посылали им теплое исподнее, потому что они скоро вернутся домой, теперь посылали жалобные просьбы прислать им одежду, поскольку конца войне не было видно. Существование вдали от своих семей было особенно тяжело для тех новобранцев, которым впервые пришлось надолго покинуть родной дом. О тяготах жизни на фронте говорилось открытым текстом, что беспокоило даже иных цензоров, помогая им понять, почему некоторые солдаты пишут о желании сдаться в плен. Некоторые цензоры докладывали, что армию охватывали депрессия и тоска, когда холодные ночи становились все длиннее, а страшные дни — все короче[101].

Таким образом, зимние сражения в лесах на Западном и Северном фронтах словно собирали с изнуренных войск как физическую, так и психологическую дань. Русские военные врачи вскоре начали проводить различие между симптомами, которые они объясняли изнурением, и тем, что они называли «окопным психозом»: распадом адаптивных и резистивных механизмов, имевшим своим следствием в первую очередь маниакальную депрессию и помешательство. Хотя аналогичные симптомы наблюдались и у солдат на Западном фронте, физические тяготы окопной войны на Востоке почти наверняка ощущались более остро, чем во Франции с ее мягким климатом. Жестокие морозы, нехватка одежды и, что самое главное, скверное питание лишь усиливали мучения, причиняемые артобстрелами, и постоянную угрозу жизни для тех, кто покидал окопы. Зимой даже относительно длительные периоды затишья, возможно, только усугубляли ситуацию в этом отношении, поскольку короткие, ничего не решавшие сражения перемежались с днями и неделями скуки, к которой прибавлялись, делая ее особенно нестерпимой, физический и эмоциональный дискомфорт.

Солдатские письма содержат множество свидетельств об этих страданиях, не прекращавшихся даже тогда, когда бои временно затихали. В них описываются сырость и потопы («Везде по окопам вода, едва ноги вытаскиваешь»); снег, лед и обморожения («У нас было 850 человек в нашем батальоне, и к утру отошло 400, половина с обмороженными пальцами и ногами»); вонь от помоев и немытых тел, которую порой приходилось терпеть неделями в тщетном ожидании, когда же пришлют замену («Мы сидим в окопах как звери»); почти несъедобная пища, которой к тому же очень мало («Мы голодны, устали… дают сваренной воды (то есть кипяченой, цитируется оригинал источника. — Прим. пер.) и то на двоих, а слабая [каша] по одному фунту на человека в сутки»)[102]. «Жизнь как тюрьма, — писал один солдат домой, — даже хуже»[103]. Жалобы с протяженного Галицийского фронта в конце 1914 года в меньшей степени были связаны с зимними невзгодами, хотя и здесь они тоже были суровыми: бойцам приходилось терпеть дождь, снег и грязь при отсутствии приличной одежды и питания, раненые надолго оставались без ухода, врачи же заботились только об офицерах, а к солдатам относились «хуже, чем к скоту»[104]. Солдаты писали домой письма о командирах, ворующих деньги и вещи и открыто торгующих с «евреями-шпионами», а затем проявляющих такую готовность сдаться, что враг прекращает огонь: «мы тогда отступили назад, только этим и спаслись»[105]. Здесь было «огромное количество неприятностей, о которых я не могу писать», — сообщал с Галицийского фронта ротмистр Белорусского полка 7-й кавалерийской дивизии. — «<…> Хочу исчезнуть… от всех ужасов войны и кровавого кошмара… живем как звери — грязные, часто голодные и холодные, каждую минуту готовые к смерти и к борьбе с врагом»[106].

Читая эти письма, легко понять, почему дезертирство стало такой большой проблемой уже в первые месяцы войны, и тем более в дальнейшем, и почему с июля 1914 по 1 мая 1915 года в плен было взято около 1,5 млн русских солдат, что составляло 45 % всех военных потерь за тот период[107]. Как показал в своей тщательно выполненной работе А. Б. Асташов, дезертирство среди солдат из крестьян, тоскующих по дому, было высоким еще до Первой мировой войны. Точные цифры неизвестны, однако полицией на Юго-Западном фронте в конце зимы 1914/15 года было задержано более 13 тыс. дезертиров, причем дезертирство вскоре приобрело большой размах и среди новобранцев, едущих на фронт, и среди тех, кто уже был там. Многие фронтовики наносили себе раны, а затем сбегали из госпитальных поездов — согласно донесениям, порой целыми группами. Дезертирами становились и многие солдаты-отпускники, просто не возвращавшиеся в свои части. Между тем армейское начальство в массовом порядке наказывало тех командиров, которые считались ответственными за случаи дезертирства и сдачи в плен. Когда под Кенигсбергом в плен попало 30 тыс. солдат из 10-й армии, ее командующий генерал Ф. В. Сиверс, допустивший это, был с позором уволен[108]. Тем не менее, как справедливо заметил А. И. Солженицын в романе «Август Четырнадцатого», капитуляция нередко представляла собой акт моральной отваги со стороны командиров, понимавших, что в противном случае их солдаты будут перебиты[109].

Считывание солдатских настроений

Если задача «выяснения настроений войск и их духа» была так важна для армейского начальства, то почему же преобладающим тропом в донесениях цензоров оставались «бодрость духа и патриотические чувства»? На протяжении всего кровопролития цензоры неизменно доносили об очень хорошем, и даже превосходном воинском духе подавляющего большинства русских солдат. «Войска не закрывают глаза на трудности войны, на упорство и силу врага, на препятствия, которые еще стоят впереди», но все же отмечалось, что