История философии - Энтони Грейлинг

Подобно Эмпедоклу, Анаксагору пришлось столкнуться с вызовом, брошенным Парменидом: как объяснить мир множественности и изменений, предстающий перед нашими органами чувств, в свете парменидовских аргументов против того и другого, а также метафизической проблемы того, что же существует на самом деле. Он разделял взгляд Парменида о том, что подлинно существующее должно быть неизменным и вечным, к чему ничто не может быть добавлено и от чего ничто не может быть отнято. Он либо согласился с Эмпедоклом (если предположить, что он был знаком с его трудами, что весьма вероятно), либо самостоятельно пришел к тому же выводу: «возникновение» и «уничтожение» — это не сотворение и гибель, а на самом деле перегруппировка, то есть смешение и разделение вечно существующих элементов.

Но он добавил к этому идею о том, что первоначальные элементы, или «семена» (panspermia), вещей всегда присутствуют все вместе в каждой вещи, а отдельные предметы отличаются друг от друга лишь преобладанием одних элементов над другими, но никак не отсутствием остальных. Из этого следует, что элементы никогда не отделяются друг от друга полностью, переходя в чистую форму, как, по мнению Эмпедокла, должно происходить в состоянии покоя в его космическом цикле.

Как утверждал Анаксагор, изначально, до возникновения миров, существовала нерасчлененная и безграничная масса вещества, состоящая из беспорядочной смеси семян вещей, каждое из которых само состояло из бесконечно малых частиц. Кроме того, существовал нус («ум» или «разум»), который воздействует на эту массу, приводит её в движение и тем самым создаёт отдельные вещи путём соединения семян, а их гибель — путём их разделения. Каждая отдельная вещь содержит в себе семена всех видов, но, как уже отмечалось, её свойства определяются тем из них, которое присутствует в наибольшем количестве. Нет ни пустоты, ни «небытия»; вселенная — это всё, что существует; в подтверждение этого он, вслед за Эмпедоклом, приводил опытные доказательства реального телесного существования воздуха, показывая, что тот не является «ничем», вопреки свидетельствам органов чувств.

Идея нуса как внешней причины, воздействующей на массу семян, понадобилась в ответ на довод Парменида о том, что тело само по себе не обладает движущей силой. Предшественники Анаксагора по ионийской традиции, по-видимому, просто полагали, что архе самодвижущеся или изначально несёт в себе причину движения, однако взгляды Эмпедокла и Гераклита уже ввели концепцию причинной силы, отдельной от самих элементов и дополняющей их: Любви и Вражды, действия логоса или нуса. Но было бы ошибкой считать, что нус Анаксагора — это нечто нематериальное, как впоследствии стали понимать «разум». Он пишет, что это «самая тонкая из всех вещей», способная проникать всюду сквозь любые семена, и сама по себе она «чиста», то есть ни с чем не смешана, что и даёт ей действенную причинную силу над всем остальным или, как он выражается, «власть над» всем прочим. И всё же, как ни странно, он также утверждает, что нус «знает всё», подобно бесконечному разуму — если только под «знанием» он не подразумевает «соприкосновение» со всеми вещами.

Аристотель критиковал концепцию нуса у Анаксагора за то, что тот служит лишь удобным средством для заполнения пробелов в объяснении: «Всякий раз, когда он затрудняется объяснить, в силу какой необходимости нечто существует, он притягивает его». Эта концепция работает примерно так же, как довод о «боге белых пятен», когда при любом удобном случае привлекают божество, чтобы объяснить кажущееся необъяснимым. В сохранившихся фрагментах действительно трудно найти обоснование тому, каким образом нус сообщает первоначальной смеси вещей «круговращение», вызывая тем самым отделение холодного от горячего, разреженного от плотного, сухого от влажного и так далее — хотя и никогда не до конца: в сухом всегда остаётся немного влажного, в горячем — холодного, и наоборот. В конечном счёте этот вихрь разделения порождает две обособленные массы: в одной преобладают горячие, лёгкие, сухие и разреженные элементы, в другой — холодные, тёмные, влажные и плотные. Первая — это эфир, или огонь, вторая — воздух.

Поскольку в эфире разреженное преобладает над плотным, он образует «внешнюю сторону» мира, а воздух, будучи более плотным, — «внутреннюю». Затем воздух сгущается в облака, воду и землю, а земля — в камни. Один из фрагментов позволяет предположить, что миров множество; если Анаксагор действительно имел это в виду, то в данном пункте он оставался верен предшествующей ему ионийской традиции. Он считал, что Земля плоская и покоится на воздухе, а землетрясения возникают из-за бурных завихрений воздуха под ней. По его мнению, реки наполняются дождевой водой, океаны — речной, а вот Нил получает свою воду от тающих в Эфиопии снегов. Звёзды — это камни, оторванные от Земли и раскалившиеся докрасна от огромной скорости своего движения, но мы не ощущаем их тепла, так как они слишком далеки. Они, наряду с Солнцем и Луной (которые тоже суть раскалённые камни), увлекаются круговращением эфира. Солнце — точнее, по нашим ощущениям — горячее звёзд, поскольку расположено не так высоко. По размерам оно больше Пелопоннеса, а его свет, отражаясь от Луны, становится лунным светом. Лунные затмения происходят тогда, когда Луна попадает в тень, отбрасываемую Землёй, когда та оказывается между Солнцем и Луной.

Многое из этого весьма поразительно. Анаксагор, должно быть, обладал исключительно острым зрением, раз утверждал, что на Луне, сходной по своему физическому составу с Землёй, есть равнины и долины. Но он выказывал проницательность и в других вопросах: например, утверждал, что растения — это живые существа и что они, как и животные, происходят из той же первоначальной panspermia, или семян вещей, отличаясь лишь пропорциями примесей в них. Согласно его теории восприятия, мы ощущаем вещи «через противоположное»: так, одна и та же чаша с водой покажется прохладной, если рука горяча, и тёплой, если рука холодна. Чтобы изображение запечатлелось на зрачке глаза, оно должно отличаться от него по цвету. Ночью мы видим хуже, поскольку цвета вещей в темноте ближе к цвету самого зрачка.

Анаксагор представляет собой интересный пример для изучения досократического этапа философии, поскольку в его теории со всей отчётливостью проступает сочетание априорных рассуждений и индуктивных выводов на основе наблюдений, столь характерное не только для зарождения философии, но и для всей её истории. Его суждения о происхождении речной воды, лунных затмениях и некоторых феноменах чувственного восприятия любопытным образом предвосхищают не только более поздние взгляды, но и саму возможность их эмпирической проверки. То, что он заимствует у Парменида касательно природы реальности — а именно, что в своей основе