Коновал - Виктор Гросов

Грозный сидел тут же, на низкой скамье у изголовья, уперев посох в половицы. Он был каким-то помятым, будто ночь напролет на этом стульчаке просидел. Тяжело поднявшись, царь указал на сына:

— Смотри, Сухой. Чего узришь — все выкладывай.

Я подошел, насколько конвойная цепь пустила, и показал на лоб царевича:

— Снять бы тряпицу.

Худой да бледный лекарь-немец покосился на царя, будто разрешения на плаху спрашивал. Иван Иванович сам нетерпеливо дернул подбородком:

— Развязывай, чего встал.

Помощник подсунул медную миску с водой. Немец принялся сдирать повязку. На виске ткань присохла к волосам; царевич зашипел сквозь зубы и зажмурился. Сама рана подсохла — длинная ссадина, края схватились, крови нет. А вот вокруг виска разлилась нехорошая багровая припухлость, аккурат по тому месту, куда лекарь свое снадобье мазал.

По моей просьбе подручный поднес свечу ближе.

— Расползлась краснота, — не сдержавшись, буркнул я вслух.

Царь шагнул из полумрака:

— Расползлась? С каких пор?

Прикусить бы язык, да поздно. Царевич на меня волком посмотрел, а Бельский у дверей аж весь подобрался.

Иван Васильевич медленно повернул голову к сыну. Царевич нехотя выдавил:

— Я к нему спускался.

— В поруб? — тихо спросил царь так тихо, что мороз по коже продрал.

— Да.

Грозный вскинул глаза на Бельского. Богдан даже не моргнул:

— С моими людьми ходил, Государь. Ни на шаг не отходили.

— Я велел к Сухому никого не пускать!

— Так и меня, выходит, под замок посадишь? — огрызнулся царевич.

Царь долго сверлил сына тяжелым взглядом, потом снова повернулся ко мне:

— За каким бесом ходил?

— Спросить хотел, — процедил царевич. — С чего Сухой вдруг в лекари полез.

— Ну и что, дознался?

— Нет, конечно.

Я не успел прикусить язык и выпалил:

— Да от удара твоего, Государь, ума враз прибавилось.

Царь прищурился. Взгляд у него сделался мутный, таким, наверное, на висельников смотрят перед тем, как табурет выбить.

— Длинный у тебя язык стал, Сухой.

— Богдан Яковлевич тем же попрекает, — брякнул я.

Это у меня нервы расшалились, не виноват я, что лишнее болтаю. Бельский в дверях только желваками поиграл. Государь шутку пропустил мимо ушей, махнув рукой:

— Гляди сына, да не зубоскаль.

Я снова нагнулся к подушкам.

— Жжет тут? — прикоснулся пальцем к вспухшей коже.

— Печет, — бросил Иван.

— Пуще, чем в порубе?

— Так же.

— На меня погляди.

Свеча чадила салом, зрачки толком не разберешь, но глаза за пальцем ходят, не косят и не двоят.

— Руки сожми. Обе разом.

Хватка слабая, вялая, однако пальцы одинаково сжались, ни одна рука не повисла плетью.

— Хватит уж, — обозлился царевич. — Ночью не насмотрелся.

— Ночью другое было. В голове звенит?

— Нет.

— А в брюхе?

Он невольно подтянул руку к ребрам:

— Крутит. То отпустит, то режет, хоть волком вой.

— После того, как испил, началось?

— Говорил уже. Да.

Это ты мне говорил, а Грозный, вон, не слышал, пусть тоже будет в курсе. Царь подошел вплотную, тяжело дыша:

— Сказывай толком, Ваня.

Царевич скрипнул зубами:

— Из чаши хлебнул — рот горечью обожгло. Потом нутро огнем занялось, и наизнанку вывернуло.

Иван Васильевич зыркнул на лекаря:

— До чаши маялся животом?

Немец затряс головой, прижимая локти к бокам:

— Не жаловался Государь царевич, не было жалоб!

— А рвота?

— После чаши, Государь, все после…

Царь повернулся ко мне:

— Стало быть, лоб расшиблен слегка, а нутро от питья горит?

Я задумчиво протянул:

— Лоб рассечен, Государь, кость цела. А вот что внутри головы после удара стряслось — бог ведает, от удара тоже рвать может. Только живот на пустом месте не крутит.

— От питья, думаешь?

— До чаши брюхо не маялось же. Как выпил — в горле запекло, следом кишки связало. Про отраву я не утверждаю, но что есть…

Царь помрачнел:

— Вот ты крутишь, прямо сказать боишься.

— Так соврать не хочу, Государь.

Лекарь влез с дрожью в голосе:

— Великий Государь, от сильного снадобья завсегда в горле дерет! Лекарство силу берет, оттого и тошнота!

— Ты сам-то знаешь, чего в ту чашу намешали? — спросил я немца в лоб.

Тот сглотнул и уставился в половицы:

— Не ведаю… Я сказал…

Тут царевич охнул, захрипел и согнулся в три погибели, поджав колени к самому подбородку.

— Опять! — крикнул царь, подойдя к лавке. — Ваня!

Иван мычал, вцепившись ногтями в живот. Немец кинулся к столику, схватил мутный глиняный пузырек, но я рявкнул:

— Стой! Чего суешь?

— Капли маковые, от боли…

— Те самые, от которых его скрутило?

— Другие, ей-богу, другие!

— Пошел вон, — осадил царь, и немец отшатнулся к стене, пряча пузырек в рукав кафтана.

Минуты через три царевича понемногу отпустило. Он разжал пальцы, уронил голову на подушку, тяжело дыша с присвистом:

— Воды…

Помощник поднес деревянный ковш. Иван сделал два мелких глотка, переждал, выпил еще немного. Нутро воду удержало, обратно не пошло. Я такое у коней с заворотом кишок сотни раз видел: главное — не совать лекарства вслепую, а дать желудку продышаться и понять, какую дрянь в него затолкали. Да уж, в мое время за падеж мерина на плаху не отправляли. А тут…

Царь погладил седую бороду, глядя на сына исподлобья:

— Держится вода?

— Держится, Государь, — ответил я. — Ночью он сказывал, что помалу входит.

Иван Васильевич оглядел меня с головы до ног:

— Ишь, обо всем выведать успел.

— Так тут моя жизнь на волоске висит, Государь. Приходится вертеться.

— Смотри у меня.

Царь повернулся к иконам в красном углу, размашисто положил три креста, потом хрипло окликнул опричника:

— Богдан.

— Здесь я, Государь.

— Пойду на колени встану, к Спасу. От ложа никого не отпускать, глаз с них не спускать.

В дверях Государь задержался, тяжело уперся взглядом в меня:

— Смотри сына, Сухой. Не убережешь…

— Сделаю, что смогу, Государь.

Дверь за царем захлопнулась. Бельский встал у косяка, скрестив руки на груди, немец забился в угол у печи, а царевич на постели тихо застонал и снова потянулся к ковшу.

Иван Иванович пил осторожно, цедя воду мелкими глотками и опуская ковш на край лавки. Пока нутро не выворачивало