Коновал - Виктор Гросов

Лекарь уже потянулся к виску с чистым отрезом холста, но я перехватил его движение:

— Смой сначала серую дрянь.

Багровая припухлость расползлась на пол-лба, и царевич морщился от непрерывного зуда.

— Пусть рана чистой побудет, — обратился я к Ивану. — До утра хотя бы.

Царевич кивнул немцу:

— Мой.

Служка торопливо подставил медный таз. Серый налет долго оттирали, вымывая въевшуюся мазь из засаленных волос у виска. Иван терпел, изредка дергая щекой, когда грубая ткань задевала ссадину. Когда смыли последнее, он осторожно провел пальцем возле уха и облегченно выдохнул, печь стало заметно меньше.

С царапиной быстро разобрались, а вот дальше начинались потемки, потому что состава зелья из царской чаши я не знал.

— Скажу что и раньше, Государь царевич: какую отраву тебе поднесли, я не ведаю.

Иван приоткрыл тяжелые веки:

На дубовом столике теснился добрый десяток банок и горшков — с лихвой хватило бы уложить в могилу небольшой гарнизон. В моем времени в ветеринарной аптечке хоть наклейки были с дозировкой и сроком годности, а здесь ничего не понятно.

— Стало быть, и противоядья не знаешь? — спросил царевич.

— А откуда ему взяться, если чем травили не знаю? Чудес не бывает.

Иван поморщился, то ли от моих слов, то ли от очередной рези в животе. Пришлось втолковывать на пальцах, что сейчас главное не пичкать нутро всем подряд и смотреть, как организм сам справляется. Поить водой, новые снадобья внутрь не совать, а живое серебро вовсе отставить.

При слове «серебро» немец вскинулся, как ошпаренный. Его обиду понять было легко, ртутью царевича лечили не первый год, а тут приволокли бывшего опричника в цепях со сломанной рукой, и тот с порога ломает заведенный порядок.

— Живое серебро от френчи прописано, — зачастил лекарь с сильным акцентом. — Царевич его издавна принимает, без него болезнь плоть источит!

— А я говорю убрать.

Иван Иванович прищурился, вглядываясь в меня:

— Ты ночью про десны допытывался.

— Допытывался.

— И про зубы спрашивал.

— Спрашивал.

Царевич провел языком по щеке:

— Два зуба еще по осени шататься стали. Один до сих пор пальцами вынуть можно.

Лекарь принялся толковать о дурных соках, немощи плоти и пользе обильной слюны. Спорить с ним о ядовитости ртути было гиблой затеей.

— Французскую хворь я врачевать не нанимался, — прямо сказал я царевичу. — До утра живое серебро отставьте. За ночь эта болячка никуда не денется, а в животе от него толку точно не будет.

По в, Иван Иванович махнул рукой в сторону мисок:

— Уберите. Прочь все снесите.

Служка тем временем потянулся к глиняной плошке со снятым молоком, возле которой лежали сырые яйца.

— Это кому еще? — спросил я парня.

— Царевичу, — испуганно буркнул тот. — Отраве силу сбить, утробу замазать, чтоб не пекло.

— Сырым молоком по обожженным кишкам? — я повернулся к ложу. — Чтобы обратно все вышло?

Иван скривился и прижал ладонь к ребрам, а стоявший у порога Бельский предостерегающе повел бровью, напоминая, перед кем я разеваю рот.

— Молоко тоже выбросить? — тяжело спросил царевич.

На мгновение мелькнула мысль об углях из печи. Нормальный аптечный активированный уголь связал бы часть яда, но совать в изъязвленный желудок печную золу вперемешку со щелочью — глупость. Слизистую во рту и без того разъело.

— Оставьте пока чистую воду, — ответил я. — Молоко, яйца и прочую стряпню унесите.

По знаку царевича со стола убрали все горшки, оставив только кувшин с колодезной водой и чистое полотно. Тут пожилой немец, видимо решив вернуть утраченное влияние, завел речь о кровопускании. Причем, заговорил вкрадчиво, дескать, царевич слаб, голова после отцовского удара гудит, а с дурной кровью уйдет и лишний жар.

Ожидаемо. Посмотрев на объем медной миски, которую немец уже приготовил для жилы, я едва сдержал ругань. После ночной рвоты Иван лежал иссушенный, с запавшими глазами, и под утро почти не мочился. Это же тяжелое обезвоживание, а здешние мудрецы собирались слить из больного последние пол-литра жидкости.

— Кровь трогать нельзя, — хмуро заявил я.

Немец залопотал, доказывая, что голове сразу полегчает. Пришлось оборвать его на полуслове и обратиться напрямую к Ивану:

— Из тебя за ночь вся вода вышла, ноги не держат. Жилу вскроют — сердце не вытянет, прямо тут на лавке и помрешь. Чтобы понимал, когда у мерина брюхо крутит…

Я осекся, чуть не ляпнув лишнее. Пора привыкать к тому, где нахожусь и с кем разговариваю. Иван криво усмехнулся потрескавшимися губами:

— Все на коня меня равняешь.

— С конем хоть проще… — все же вырвалось у меня.

— И кровь скотине без толку не цедишь?

— Только если задыхается. А резать шкуру ради забавы — такое себе…

Немец злобно прикусил губу, но перечить не посмел. Царевич откинулся на постель:

— Прочь нож.

Оглядев лекарскую челядь, я выбрал пожилого мужика с крепкими руками и спокойным, не бегающим взглядом. Пододвинув его к лавке, дал простые наказы: поить царевича по три глотка, сидеть рядом неотлучно и сразу бить тревогу, если начнется сильная рвота, если язык станет заплетаться, отнимется рука или больной перестанет узнавать людей. И главное — примечать, выйдет ли из него вода малой нуждой.

Царевич слушал эти указания с раздражением:

— Теперь служка еще и за моим горшком следить станет?

— Считай, легко отделался: жеребцам при таких коликах надо задний проход деревянным щупом проверять.

Краем глаза я заметил как Бельский закатил глаза. Иван тихо и хрипло рассмеялся, закашлялся, держась за бок, и снова прикрыл веки:

— Воды налей…

Служка ловко подставил ковш. Царевич выпил немного, прислушиваясь к животу, и сделал еще пару глотков, благо, спазма не последовало.

Лекари уволокли из покоя все лишнее, старый немец остался стоять у холодной печи, угрюмо поглядывая на меня исподлобья.

Пристроившись на краю дальней лавки так, чтобы тяжелая цепь не врезалась в натертое запястье, я стал наблюдать. Иван лежал тихо, с закрытыми глазами, дыхание его постепенно выравнивалось, а мужик у изголовья держал наготове чистый ковш, боясь шелохнуться.

Иван Васильевич вернулся из молельни, неся за собой дух восковых свечей. В покое было тихо, служка держал ковш обеими руками, а царевич, сделав пару мелких глотков, тяжело отвалился на подушки. За последние полчаса его больше не выворачивало, да и спазмы меньше тревожили. Можно было хотя бы перевести