Царь. Книга 2 - Никита Хорошев

Я на мгновение прервался, ощущая, как раскалённый добела металл политической воли начинает плавить тонкие и хрупкие схемы моего юного мозга. Десятки лиц, сотни возможных реакций, тысячи нитей последствий, которые необходимо было просчитать, — всё это сплеталось в один тугой, болезненно вибрирующий узел прямо за моими глазами.

Необходима была передышка, микроскопическая пауза, чтобы дать биологической системе остыть. Каким бы гениальным стратегом, каким бы опытным манипулятором я себя ни воображал, моё «железо» оставалось до обидного несовершенным и архаичным. Мой центральный процессор, размещённый в черепной коробке великого князя, отчаянно сигнализировал о перегреве и нехватке ресурсов. Ещё немного, и он бы просто завис, выдав «синий экран смерти» прямо посреди совещания на потеху князьям.

Мысли начали путаться, острота восприятия — притупляться, а в висках застучала тупая, навязчивая боль, предвестница полноценной детской мигрени. Пришлось принудительно сбросить обороты, очистить оперативную память от вороха второстепенных вычислений и позволить нейронам прийти в относительную норму. Со стороны это, должно быть, выглядело как тяжёлая, многозначительная пауза самодержца, обдумывающего судьбы мира. И пусть так и думают. Главное, что это дало мне те драгоценные минуты, что отделяли меня от падения в банальный обморок от когнитивного перенапряжения.

— Речь моя ещё не молвлена до конца, — мой негромкий голос мгновенно пригвоздил к скамьям тех, кто уже было шевелился, полагая, что раздача тяжестей и милостей завершена. — Говорил я о тех, кто днесь пред очами моими стоит. Но есть и иные. Те, коих забвению предать не смеем.

Я выдержал паузу, позволив им гадать, кого ещё из безвестных выскочек я сейчас возвышу над ними. Но мои следующие слова заставили многих виновато или испуганно опустить глаза.

— Есть те, кто ныне в палате сей не зрим, ибо льет кровь и страждет в полону за Державу нашу. Но я памятую о каждом. И места им уже уготованы.

Я перевел суровый взгляд на князя Василия Немого Шуйского и его родичей.

— Князь Фёдор Васильевич Овчина-Телепнев-Оболенский, что грудью встретил ляхов в Стародубе и ныне в тяжких узах. Егда вызволим его из полону — и то будет первая забота послам нашим, — быть ему во главе Опричного Государева полка. А покуда князь не воротится и полка не примет, наместником его и устроителем опричной рати поставляю тебя, князь Фёдор Иванович Скопин-Шуйский.

Скопин-Шуйский вздрогнул и торопливо поклонился, а у князя Василия Немого хищно дёрнулась щека.

Идеальный баланс унижения и доверия. Представитель клана Шуйских будет делать грязную работу, обучать и строить элитный спецназ, заранее зная, что как только вернётся истинный командир — из враждебного Шуйским рода Оболенских — ему придётся уступить место и подчиняться.

— Памятую я и о князе Михаиле Ивановиче Булгакове-Голице, — продолжил я мягче, но с не меньшей непреклонностью. — Сей муж крест свой несет тягчайший. Уж почитай четверть века в виленском полону томится у Жигимонта, но верности Москве не предал, ляхам присяги не принес. Се есть истинный столп духа. По возвращении его на отчину, возглавит он новосозданную Государеву Ратную Думу. Место, где будут коваться не мечи, но замыслы походов, осад и битв.

— Князь Михаил Иванович Воротынский! Встань.

Двадцативосьмилетний Воротынский, чей отец сгнил в тюрьме стараниями моей матери и Овчины, поднялся с настороженным, мрачным достоинством. Ему было страшно, но он не отвёл взгляда.

— Тебе быть в Ратной Думе наместо Голицы, и покуда он в неволе — быть тебе за старшего, а после и подле него. Сбирай карты, чертежи порубежные, изучай пути татарских сакм. Держи совет с Большим Разрядом да с Мстиславским. Отец твой пал в опале, но я зла не помню и гляжу лишь на пользу для державы. Докажи же мне пользу свою.

В глазах Воротынского промелькнула вспышка жгучего понимания и благодарности. Он низко, искренне поклонился: «Не посрамлю, государь».

Воротынский настоящий гений тактики и будущий спаситель Руси при Молодях — утаенном, но наиболее судьбоносном сражении за всю историю Руси, а потом и России. Я вытягиваю его из опалы, показывая, что прошлое забыто. Даю ему Ратную Думу и должность заместителя начштаба. Когда вернётся стальной старец Голица с его железной волей, они вдвоём превратят мою армию в машину войны.

— И ещё. Делам иноземными отныне ведать новому приказу — Посольскому. А во главе его быть Осипу Григорьевичу Непее, коему велено прибыть из Вологды. Он муж бывалый, хваткий, умеет с иноземным купцом речь вести и интерес государственный блюсти не токмо словом, но и весом кошелька. Что до казны… Мало нам казны, что в подвалах лежит, для процветания державы. Нужна казна, что сама себя множит. Боярину Фёдору Сыркову из Великого Новограда повелеваю немедля чинить устроение нового приказа — Государева Ссудного. Пусть сбирает людей, сводит книги, готовит устои. Главу же над ним я поставлю своею рукою, егда время придет.

Непея станет моими глазами и ушами в Европе. Будущий первый посол в туманную Англию — и кто справится с этим лучше, чем вологодский гость, чья голова — что торговая книга, а язык умеет сплетать выгоду и лесть в единый, тугой узел? Бояре-послы годятся лишь для пышных приёмов, где важно лишь чванливо перечислять предков до седьмого колена. Непея же будет говорить с европейцами на единственном понятном им языке — языке прибыли.

Назначение Сыркова — ещё более горькая пилюля для родовитой знати. Купец! Хоть и облечённый боярским саном, но в глазах любого московского столбового дворянина он так и остался торгашом. Назови князя Кубенского «купцом» — и он, не моргнув глазом, выпотрошит тебя кинжалом за такое оскорбление. Но новгородцы — иное племя. Они не стыдятся ремесла, что построило их Великий город. Эти ребята знают счёт деньгам, понимают силу роста и долга, и чуют выгоду так же остро, как гончая чует зверя. Сырков, один из богатейших людей Новгородской земли, должен заложить фундамент того, что я задумал: настоящего государственного банка. Он начнёт собирать воедино денежные потоки, создавать систему ссуд под государево слово, чтобы казна не просто лежала мёртвым грузом в подвалах, а работала, питая армию, стройки и торговлю. Голову же к Банку я прикручу такую, что, уверен, удивятся все.

— Из Пскова, славного каменщиками, выписать зодчего Постника Яковлева. Ему ведать новоучреждённым Приказом Каменных дел. Отныне всякая крепость, всякая церковь, всякий государев терем да строится по единому умыслу и под государевым присмотром.

Я мельком взглянул на церковных иерархов. Их печаль, внезапно проступившая на постных, словно сошедших с икон, ликах, была так же очевидна, как и её причина.

— С