Мировая война - Денис Старый

Учатся турки… И все же не тот я выбрал момент, время, чтобы считать, что вынесу османов в одну калитку. Это было бы невозможным для России, если только не мои новшества. И то с ними здесь, в битве за Царьград, приходится очень непросто.

— Направление? — требовал я. — Куда ударят?

— Порт. Через новый порт хотят зайти. Там заблокированы все корабли, в том числе захвачены и военные. Но сил наших немного. Вторая колонна через Галату, — переставлял фишки на карте Суворов.

— Отвлекать будут. Как они вообще могут это сделать? Обойти залив Золотой Рог? Так там Венецианский квартал. Он за восставшими, и туда на усиление отправился полк стрелков наш… — размышлял я вслух.

— Ваше величество, а им уже и ничего не остается. А с Галаты они на лодках будут перемещаться. Там уже собрали…

— Почему не ударили с Босфора по этим кораблям?

— Разумеется. Но я приказал сперва дождаться, пока начнут переправляться через Золотой Рог. И потом…

— Жестоко, но оправдано, — резюмировал я.

Суворов поднял голову и посмотрел на меня тем самым взглядом, который я за последние годы выучил слишком хорошо.

— Государь, вам бы на корабль.

— Опять?

— Опять, Ваше императорское величество, — решительно сказал генерал-лейтенант.

— Надоел ты мне, Суворов.

— И все же… Простите за дерзновенность. Но это была ваша воля — чтобы я честно говорил.

Я даже усмехнулся. Другой государь, наверное, отправил бы генерала после таких слов куда-нибудь командовать гарнизоном в Сибири, но мне Суворов был нужен именно потому, что не боялся говорить неприятное. И, к сожалению, сейчас он был прав: если турки прорвутся к порту, штаб окажется слишком близко к передовой. Только уходить я все равно не собирался.

— Что у Чеботаря?

— Вторые ворота взял. Дерется внутри.

— Потери? — говорил я, рассматривая при этом большую карту, разложенную на полу в здании таможни в порту.

Суворов на мгновение задержался с ответом, и этого мне хватило.

— Большие. Ничего пока сказать не могу. Наблюдение и сведения только с воздуха, — сказал он.

— Насколько? Мне нужно знать! — настаивал я.

Ведь это мое было решение: не разрушать дворец. Но если на кону Корней и его бойцы, то… можно потом и отстроить дворец, даже если он и представляет исключительную культурную ценность.

— Пока никто не знает. Просит еще батальон.

— Дать два.

— Уже дал роту. Батальон не дам.

Я посмотрел на него.

— Почему? Ты не забылся? — я грозно посмотрел в глаза Суворову.

Тот наверняка понял, что перегнул палку.

— Ваше величество… завтра подойдут еще силы, дивизия, и тогда хоть и два полка. Нам нужно отбить эту турецкую атаку, что они готовят. Дворец нам нужен, а порт нужен больше. Через час стемнеет, турки снова собирают людей, а у меня не бесконечная армия. Чеботарь возьмет дворец теми силами, которые есть. Он и город взял бы теми силами, что у него есть.

Знает, черт, мою слабость к дерзости и к тому, что Корней добивается успехов там, где это для других даже немыслимо. Но такую дерзость я позволяю в исключительных случаях. Генерал-лейтенант Василий Иванович Суворов знает, что на кону его голова.

Хотелось возразить, но именно поэтому Суворов и командовал здесь, а не я. В моем времени я слишком хорошо видел, чем заканчивается вмешательство начальника, который находится далеко от места событий, но уверен, что понимает обстановку лучше непосредственного командира. Поэтому я только кивнул и снова посмотрел на карту. В этот момент совсем рядом прогрохотало несколько выстрелов картечницы, затем раздалась частая ружейная пальба. Турки снова пытались пробиться к морю.

На этот раз они ударили сразу по двум улицам и едва не прорвались. Впереди двигались янычары, за ними вооруженные горожане и остатки каких-то частей, которые удалось собрать в глубине города.

Турецкие командиры наконец поняли систему и больше не пытались всей массой ломиться в один перекресток. Удары наносились одновременно по нескольким опорным пунктам, чтобы заставить русских растянуть резервы, и на одном участке это сработало.

Сначала погиб командир роты, через несколько минут был ранен принявший командование поручик, люди начали пятиться, турки почувствовали это мгновенно и усилили натиск. Еще несколько десятков саженей — и они вышли бы на улицу, ведущую прямо к складам.

Именно туда прибежал прапорщик Гаврилов со своими людьми. Его первую позицию уже дважды атаковали, из семидесяти трех человек на ногах оставалось меньше шестидесяти, щека распухла, левая рука почти не слушалась после сабельного удара, но картечница была с ним. Шесть человек тащили станок, еще несколько несли заряды и боеприпасы.

Отступавший поручик едва не набросился на него, увидев, что прапорщик приказывает ставить картечницу прямо поперек улицы. Гаврилов даже объяснять ничего не стал. Времени не было. Станок толком не закрепили, расчет едва успел зарядить, когда показались янычары. На этот раз подпустили еще ближе.

Первый залп буквально разорвал голову колонны, но задние продолжали напирать, и прапорщик сразу приказал отходить. Картечницу бросили. Поручик попытался возмутиться, но Гаврилов уже тащил его за собой к следующей баррикаде.

Оружие стоило денег, времени и труда, но не стоило десятка людей, которых перебьют, пока они попытаются перезарядиться. Янычары ворвались на позицию, увидели брошенную машину, кто-то даже закричал от радости, и в этот момент с крыш ударили стрелки.

Следом заговорила заранее поставленная дальше легкая пушка. Картечь прошла вдоль улицы, где наступающие уже успели сбиться плотной массой. Вновь отступление, но буквально за поворот. Снова удар и гранаты с крыш…

Через несколько минут турки отступали, а русские снова не преследовали. Отдать часть улицы, заставить неприятеля войти туда, где его ждут, разбить, вернуть потерянное, закрепиться. Город перемалывал людей именно так — не огромными сражениями, которые потом рисуют на картах, а десятками схваток за один перекресток, один двор, один каменный дом.

Гаврилов вернулся к своей картечнице и обнаружил возле нее пятерых убитых турок и одного русского стрелка, свалившегося с крыши во время боя. Машина оказалась цела, только один ствол был поврежден пулей.

Прапорщик