Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский

стон этой осатанелой шармуты (прошмандовка, шалава). Нимфы в самом дурном смысле этого слова. А она стонет и стонет… Ахает, охает, повизгивает! Понимаете? А если ещё и Левитан присутствует в столовой, то он, слыша всё это, начинает подвывать от своей неразделённой любви. Плачет и проклинает её за распутство. Понимаете? Этот дебил проклинает шармуту за распутство! — учёный качает головой. — А потом она выходит к нам… Он её выводит, пьяную и счастливую… И при этом он не даёт ей одеться, вы понимаете? Она выходит в неглиже… кружева там всякие, комбинации короткие… и понимаете каково и мне, и Левитану при этом? Тот в неё влюблён, я уже давно в тюрьме… а там с женским обществом… сами понимаете. Когда она садится, знаете так — ногу на ногу, а ноги-то у неё голые, волосы распущены, грудь едва прикрыта тканью… И сидит, значит, пьёт отвар дурманящий, на нас с Левитаном глядит и улыбается… Господи, как она прекрасна. А этот подонок Моргенштерн заявляет нам: «У нас как в хреновом стриптизе — смотреть можно, трогать нельзя!». И смеётся потом. А ведь она ещё и встаёт, ходит… туда-сюда, туда-сюда… Поворачивается к нам спиной. О, вы же понимаете меня? Её эта рубашечка едва прикрывает её ягодицы. А женские ягодицы… это страшная сила. Непреодолимая. У меня же стенокардия начинается, давление, я уже не молод, я в тюрьме половину здоровья растерял, у меня круги перед глазами, тут ещё и Левитан воет не хуже пеликана на болоте. Я не мог сдержаться… А этот потом меня избил самым жесточайшим образом и ещё говорил после этого: «Учёный вроде, а придурок». Мол, я слов человеческих не понимаю. А я всё понимал, просто это было… — Бенишу хлопает себя ладонью по груди. — Это же невыносимо. Рука сама тянулась. Я не мог себя контролировать, а он всё это знал, он всё это спровоцировал для своего удовольствия. И главное, они с этой распутной женщиной продолжают всё это, им обоим это нравится, понимаете? — тут он перевёл дух, посмотрел в потолок, судя по всему, отгоняя от себя какие-то видения, а потом и подвёл итог своей убедительной речи: — В общем… вы окажете большую услугу — не только нам всем, но и всему местному обществу, а может быть, даже и всему человечеству… — он на секунду замолкает и находит нейтральное выражение: — Если заберёте у этого негодяя ключ.

⠀⠀

* ⠀ * ⠀ *

⠀⠀

Шиноби ничего не стал обещать сему многоумному мужу. А сказал лишь, что подумает. А тот в свою очередь сообщил, что по утрам Моргенштерн либо отходит от своих бесконечных пьянок, либо чем-то занят и что до обеда к себе не пускает; поэтому шиноби, чтобы не таскаться по кабачкам и не тратить деньги, решил вернуться к себе и поваляться на кровати, подумать над складывающейся ситуацией. Но подумать ему не дали: едва он скинул свой армяк, едва улёгся на кровать и стал несфокусированным взглядом обшаривать потолок с висящим на нём наблюдательным глазом, как Муми, проходившая мимо окна, вдруг вскрикнула:

— К вам идут!

И такой был у неё испуганно-удивлённый тон, что молодой человек не стал интересоваться у ассистентки: кто там идёт? А решил встать и сам взглянуть в окно. И взглянул. Да, это шли к нему. Четверо людей самого наипочтеннейшего вида неспешно, несмотря на дождик, направлялись к его резиденции по дорожке из песка. И одного из них юноша уже знал. То был талмид хахам (толкователь мудростей) ребе Рене бен Абидор мудрый, один из членов комиссии, что допускала юношу в подвалы поместья. Все остальные следовавшие к его дому господа были не менее бородаты и важны. Их шляпы, лапсердаки, полосатые талиты (молитвенные платки) с цицитами (кистями) ничем не отличались от одежды ребе бен Абидора, и уже по одежде юноша сразу понял, что направляется к нему делегация, очень даже официальная.

«Ну что? Лёд тронулся? Идут сказать мне, что ритуал уже готов и вскоре я буду приглашён на опусканье останков бренных в крепкую колоду и погружение их в освящённый мёд? Неужто наконец дождался я?!».

А тут Муми уже принесла ему его армяк и держала так, что юноше оставалось только вставить в рукава руки. А когда он надел его и опоясался кушаком, подала ему вакидзаси и сугэгасу. В общем, господам раввинам, с их неторопливостью, нужно было пройти ещё немало, а он уже вышел на крыльцо и ждал их при полном, что называется, параде, раздумывая, пойти ли вперед, к раввинам навстречу, или остаться возле дома. И всё-таки Ратибор решил дождаться их, чтобы они не подумали, что он вышел специально, так как не хочет пригласить их в своё жилище. А меж тем раввины, негромко переговариваясь, подошли к нему и не ответили на его поклон даже подмигиванием. И тогда Ратибор говорит этим почтенным людям, указывая на дверь:

— Прошу вас, господа, пройти ко мне в жилище, иначе от дождя промокнем мы.

Уважаемые люди стали переглядываться, а после смотреть на молодого человека с явным пренебрежением или даже презрением, а потом один, самый изящный телом из пришедших, и отвечает ему:

— Из-за тебя, грязного, нам и так пришлось очищать нашу столовую и проводить обряд капарот, потому что многие истинные люди не могли есть в помещении после того, как ты там сидел и жрал.

— Фу-у, — морщится самый, судя по ещё не поседевшей бороде, молодой из пришедших. — Некоторые приличные люди до сих пор не могут там есть. Их тошнит из-за того, что в нашей столовой до сих пор воняет тобою.

— Нам пришлось забить пять игуан, чтобы очистить столовую, — продолжает начавший эту тему. И он чуть картинно разводит руки. — А ты предлагаешь нам зайти к тебе в дом. Нам потом всем также придётся проходить обряд. Хватит уже того, что мы решились говорить с тобою, глупая ты… — тут он, видно, решил всё-таки выбрать более мягкое выражение: — Гой.

— Ну что ж, я буду рад и тут услышать вас, — Свиньин снова поклонился пришедшим.

И тогда заговорил самый важный из них, и был он грозен:

— Послушай-ка, ты, мы пришли сюда, чтобы выяснить, почему ты, негодяй, сегодня осмеливался поднимать голос на благородных людей? Кто вообще тебе, глупая обезьяна, позволил так непочтительно разговаривать с представителями истинного народа? Да ещё в нашем общем, так сказать, доме?

«Ну вот тебе и ритуал, ну вот тебе и здрасьте!», — Свиньин был не готов к такому повороту