Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский

уже был тайным королём биржи. А мой брокер говорил со мной на «вы». Он уже не таскал меня за уши, эта сволочь уже побаивалась меня и даже стала приглашать на семейные обеды, на которых я брал на руки его детей и потихонечку начал подмигивать его жене. Но один раз я и мои люди допустили ошибку, — тут Моргенштерн вздохнул с видимым сожалением, — да, ошибку, мы случайно отметелили в туалете не только ассистента, но и одного из брокеров… Это был Соломон Брюлькин. Как сейчас помню его тупую и удивленную физиономию, в которую я заехал кастетом, исполнив свой роскошный правый хук, когда он только что вышел из кабинки… О, вы бы видели, как улетала с его башки кипа! Но… понимаете, господа, это была ошибка, простая человеческая ошибка. Этот идиёт Брюлькин ходил в туалет, предварительно сняв куртку, какие носят все брокеры. И что же я, по-вашему, должен знать в лицо всех брокеров биржи? Нет, не должен. В общем я, абсолютно случайно, сломал ему кастетом челюсть, — тут Фриц качает головой. — Господи, как же это ничтожество орало. Как орало… Как будто его лишили естества. Эта была уже шестая сломанная челюсть на моём счету, но первый раз кто-то визжал так неистово. Он побежал жаловаться старшему трейдеру, но я с тем договорился за десять шекелей, и всё должно было утрястись, но Брюлькин потребовал проверки, стал раздувать скандал. И, как оказалось, он был зятем какого-то важного в городе раввина; в общем, по итогу всего этого дела меня, начальника охраны биржи и ещё трёх моих приспешников выгнали с биржи. А у меня была ещё не выплачена квартирка, да и все мои грибные запасы остались там — в моём кабинете. В общем, банк выдрал у меня квартиру, почти ничего не дав взамен, мой портфель акций пришлось продать… Я остался без работы, — тут Фридрих Моисеевич обвёл всех победным взглядом, — но я ни о чём не жалел. Уж очень хорошо и весело я прожил последний год моего пребывания на бирже.

⠀⠀

⠀⠀

Глава двадцать шестая

⠀⠀

— Надо же, — с сожалением замечает тут доктор. — Шекель в день, приличный доход… Надо же так бездарно профукать свою жизнь, глупо потакая своему буйному желанию самоутверждаться за чужой счёт. Можно же, в конце концов, было просто жениться и завести детей для удовлетворения своих духовных потребностей.

Кажется, слова Левинсона ударили Фрица Моисеевича, как говорится, по больному, и он неожиданно просто взорвался:

— Да! Да, вы правы, проктолог! Но, в отличие от вас, я натура сугубо дионисийская, пылкая и страстная, а вы, козлолось безрогий, со своей кислой и вечно продуманной аполлонической сутью катитесь-ка в идеальный зад своего мудрого Аполлона. И сдохните там от старости вместе со своей чистой и тошнотно правильной Заратуштрой!

После этой жаркой тирады наступило неловкое молчание, которое решился прервать шиноби:

— Весьма поучительный опыт, в любом приближении ценный, но он не раскрыл нам секрета о том, как нашли вы тетради.

— А, тетради… — вспомнил Моргенштерн, потихоньку успокаиваясь. Он снова плеснул себе в чашку спиртного из большой бутылки. Выпил и продолжает:

— И тогда я узнал о торговой экспедиции в южные земли, там торгаши и всякие барыги собирали компанию для аренды приличного корыта, на котором можно было спуститься от Купчино до самого Псковского моря.

— О! — воскликнул Бенишу. — Это же дикие края!

— Верно, — соглашается Моргенштерн. — Но именно оттуда везут самые лучшие грибы, самые забористые грибы. Скажу вам, что из всех грибов, что заваривают или курят, лучшим грибом является псковский. Да и серые имеют убойный вкус; большинство из вас даже и не пробовало настоящего серого гриба, вкусив которого ты выпадаешь из реальности на половину суток… — он качает головой, погружаясь в приятные воспоминания, — половина суток в раю, когда даже самая облезлая, самая немытая жаба из ближайшей забегаловки или старая, усталая и потасканная кляча из танцевального клуба кажется вам наисладчайшей небесной гурией. В общем, я собрал все свои деньги, деньги своих приспешников и все сбережения бывшего начальника охраны биржи и закупил на эти деньги трехслойной туалетной бумаги, жевательной резинки из древесных смол, рябиновой кока-колы и деревянных лопат.

— Туалетной бумаги? — удивился Левинсон.

— Да, — подтверждает Фридрих Моисеевич. — Для вождей тамошних племён — именно трехслойная туалетная бумага и жвачка. В тех местах это не только статус, это ещё и признак цивилизованности и шика, при помощи которых местные элитарии отделяют себя от широких народных масс.

— Понятно. И что было дальше?

— Ну, мы арендовали одну посудину под названием «Волховский Титаник» — прямо перед глазами до сих пор; капитан почему-то всё время называл своё корыто крейсером. Мне нужно было тогда уже понять, чем всё это закончится, но я тогда был ещё не очень мудр и кричащий идиотизм капитана почему-то принимал за моряцкую браваду, за этакий моряцкий флёр и профессиональные деформации. Уверяю вас, нет… — Моргенштерн покачал головой, — если вам кажется, что женщина, а может быть, даже и мужчина имеют какую-то своеобразность, так называемую изюминку, — не обольщайтесь, скорее всего перед вами патентованные дебилы!

— То же самое мне говорил мой тюремный психолог, — подтвердил Бенишу.

— У вас в тюрьме был психолог? — удивился Левинсон.

— В Красном селе большой тюремный комплекс, туда свозят большую часть заключённых из Купчино, — пояснял учёный, — да ещё и пересылка там знаменитая. А тамошний следователь всё пытался меня вывести на чистую воду и поэтому просил психолога провести со мной беседы. Но это был посредственный психолог, звали его Шукюров-оглы, и во время сеанса он смеялся и пил чай с грибами, а ещё лузгал семечки и плевал в мою сторону шелухой; и всё время говорил мне, что я тупой, как седалище, причём слова «седалище» этот учёный человек не знал, — тут он спохватился: — Но мы отвлеклись, уважаемый Моргенштерн, продолжайте, пожалуйста.

Фриц, раскрасневшийся от выпитого и уже не такой злой, как был недавно, с видимым удовольствием продолжил свой рассказ:

— На этом корыте собралась самая отпетая сволочь из всех торговых сволочей Купчино. Едва мы отвалили от пристани и вышли в Волхов, так с корабля исчез один из купчишек. Пропал, когда отваливали от причала: был, а едва стемнело — нет его, хотя обкуренные морячки, а они на этой посудине всё время были обкуренные, обшмонали всё корыто. Ну, что тут поделаешь, плавание — вещь суровая. Исчез — свалился за борт — погиб. И тогда наш весёлый капитан сказал, что арестовывает груз