Мой удивительный мир - Виктор Степанович Гребенников

плавник. Однако На спине у моих «знакомых» были вполне настоящие крылья. А вот туловище дальше шло опять как будто рыбье или змеиное: оно было покрыто крупной чешуей. Зато хвост, закрученный хитрой восьмеркой, кончался длинной волосистой кистью — вроде как у лошади или, скорее, у коровы. А вот ног или лап у них не было вовсе, зато из тела местами росли затейливые завитки.

И жили эти звери (хотя и были неподвижными, каменными) на стенах одного из домов, мимо которого меня из нашей тогда окраинной улицы сначала, совсем маленького, носили, а потом водили в город. И я очень расстраивался, если мы проходили другой дорогой.

Зато потом, когда вырос побольше и стал ходить в город сам, направлялся только по этой улице, к своим заветным драконам, украшающим в виде плоского рельефа фасады одного из старинных двухэтажных зданий Симферополя.

Я очень переживал за своих каменных друзей, когда уже в Сибири узнал по радио, что в город вошли фашисты. Цел ли тот, их, дом? Цел ли наш дом, где я родился и вырос? Что будет теперь с моим милым белым городом, с моими друзьями по улице и школе, с нашими соседями? И как назло, ни фотографии, ни наброска — ничего не осталось у нас с тех времен для того, чтобы я мог хотя бы нарисовать себе на память своих каменных любимцев (рисунок, что рядом, сделан мною уже сейчас), посмотреть на родные улицы и переулки. Было мне очень тяжело. Но был у меня хороший помощник, который старался изо всех сил, чтобы излечить мою боль — это Природа. Непохожая на крымскую, скромная природа Западной Сибири, с ее привольными степями, озерами, уютными колками, милыми лесными опушками и полянами. Спасибо тебе за это, благословенная омская земля, ставшая тоже родной, обласкавшая меня и пригревшая, милосердно и терпеливо лечившая мои душевные раны в пору юности, которая пришлась как раз на годы суровых испытаний моей Родины.

А память, в которой, оказывается, при давно ушедшем уже детстве прочно отпечатался почти каждый дом, каждый переулок, каждое дерево, каждый выступ камня, все равно часто возвращала меня в те края. И, становясь взрослым, я начал понимать, что, кроме живой и неживой природы, кроме школы, кроме мастерской отца и библиотеки матери, был у меня еще один воспитатель — архитектура.

Все эти здания и кварталы, в которых я вырос и на которые, оказывается, поневоле смотрел больше, чем на все иное (ведь идя, смотришь не столько вверх или вниз, сколько вперед и по сторонам), были для меня не просто мимолетной декорацией. Очень хорошо, хотя, может, несколько сухо, сказано про все это в Большой Советской Энциклопедии: «Архитектура, зодчество — система зданий и сооружений, формирующих пространственную среду для жизни и деятельности людей, а также само искусство создавать эти здания в соответствии с законами красоты. Ее художественные образы играют значительную роль в духовной жизни общества…»

Художественные образы… Ведь каждый дом имел именно свой, непохожий на других, облик. Были дома серьезно-строгие. Были беззаботно-радостные. Были удивленные, вопрошающие.

Были и таинственно-загадочные. Были дома мудрые, а были и глуповато-смешные. Все это зависело и от таланта зодчего, его замысла, и от прихоти заказчика, и просто от расположения и формы окон, дверей, лепных украшений, а иной раз, несомненно^ и от того, как и когда я увидел этот дом впервые и что именно остановило мое на нем внимание. Я тогда, конечно, решительно ничего не смыслил ни в теории и истории искусства, ни в архитектурных стилях. Воспринимал просто все таким, как оно есть, и счастлив теперь, что так оно и было и что никто мне в этом не помешал.

Это уж теперь, приезжая в отпуск на родину и оглядывая своих каменных «воспитателей», вижу, что далеко не все здания были безупречны по вкусу и стилю. Многие были не в меру пышными за счет обилия «лепнины», многие — безвкусными из-за совершенно невообразимого смешения стилей и отсебятины. Ведь эта часть города была, в основном, построена до революции, и каждый домовладелец небольшого тогда провинциального дворянского городка старался «переплюнуть» другого чем-то особенным, может быть даже несуразным; тем более щедры были на украшательство владельцы магазинов и ресторанов.

Но уж в чем они были молодцы, эти давние архитекторы и домовладельцы, — так это почти полным отсутствием подражания. В отличие от изрядно портящего нам жизнь столь хорошо знакомого «чтоб как у других», их «архитектурное кредо» было иным: чтоб непременно «не как у других». Впрочем, то было тоже, наверное, своеобразное проявление мещанства, только «на противоположный манер»…

Как бы то ни было, разная архитектурная безвкусица и эклектика[7], возможно раздражавшая немногих для той поры истинных знатоков архитектуры лет шестьдесят назад, успешно прошла испытание временем, и в значительной части Симферополя сплошь и рядом, иногда на одном и том же фасаде, мирно и уютно соседствуют солидные тяжелые ампир и пышное рококо, странные подражания древней готике и тяжеловато-помпезное «южно-российское» барокко, томный болезненный модерн периода стыка веков и прямолинейно-грубоватый рационализм двадцатых годов.

И вот ведь что интересно. Фасады те множество раз ремонтировали, красили-белили, и многочисленные лепные детали над окнами, дверями, на стенах мало-помалу замазались, округлились, местами чуть ли не слились с фоном — ведь на них нарос твердый толстенный слой красок и извести, — но «лепнина» стала от этого только лучше, обретя монументальность и утратив ненужную дробность деталей: карнизиков, завитков, листиков и прочих мелочей. И получился как бы общий, единый, вполне благородный стиль — старинное, и всё тут…

Очень своебразный результат дала такая вековая «обработка» немудрящей белильной кистью домохозяйками лепных деталей, изображавших львиные морды, маски богинь и амуров, во множестве вплетенные в рельефные орнаменты. Физиономии их утратили свои когда-то утонченные «божественные» формы и стали совсем земными, то сердито-одутловатыми, то добродушно располневшими, то смешно оплывшими, когда под слоями извести, наносившейся мочальной кистью, почти исчезли либо глаза, либо губы.

А некоторые явно были задуманы их авторами не идеализированными, не в подражание античным, а как простые, вполне живые, земные физиономии, зачастую с весьма неправильными чертами лица — то скуластые, то с близко посаженными глазами, то курносые, но именно этим удивительно симпатичные. Сдается мне, что моделями для некоторых из них служили провинциальному скульптору его земляки-соседи, а то и сама тщеславная хозяйка дома…

И лишь недавно я сделал для себя неожиданное открытие. Замечал в детстве и отлично помнил лишь