Мой удивительный мир - Виктор Степанович Гребенников

чем светлые камешки, и были теплые, как бы сохранившие что-то от той, давно ушедшей, жизни нашей планеты. И перед тем, как сложить их в рюкзак, мы подолгу их ощупывали, гладили, перекатывали в руках.

Попадались в гальке и песке, по-видимому, относительно «молодые» косточки небольших животных — более светлые и почти не окаменевшие. Там же мы нашли несколько «щепок» превратившихся в камень стволов деревьев, тяжелых, как напильники. К одному из довольно крупных — с килограмм — позвонков намертво прикипели желваки-конгломераты из древних мелких камешков и раковин. Значит, кость пролежала в русле потока или реки чрезвычайно долго, притом на огромной глубине, спаявшей осадочные породы снова в почти цельный камень.

Части черепов, зубы, куски трубчатых и пластинчатых костей, мелкие их окатыши, позвонки, окаменевшая древесина — всего этого было для внимательных охотников за древностями предостаточно. И подумалось, как же кипела жизнь в древнейшие времена в этих местах, сколько же здесь было всякого зверья, если мы находим такую массу останков! Конечно, тут перемешаны все эпохи: ручьи и реки миллионы лет сносили мертвых животных в Обь, и при таких путешествиях скелеты «демонтировались» до косточек, рассеиваясь на многие километры. Большинство останков погибших зверей, как мы знаем, в природе не уцелевает, поэтому даже то, что оказалось в реках, а теперь, извлеченное земснарядом, попалось нам на глаза, наглядно свидетельствует об огромной «биомассе» крупных животных (не говоря о мелких), населявших наши небогатые сейчас живностью суровые края в давно отшумевшие, наверное, очень теплые эпохи.

Что ни поход — часа на два-три — то большая партия находок. «Музейная жилка» не позволяла свалить все это в угол. И пришлось для каждой партии древних костей делать стеклянный «саркофаг» — как на рисунке. Несколько таких коллекций^ экспонировавшихся на выставках местных природолюбов, сейчас висят у нас дома, в «биокомнате».

На странице 68 — хронологическая схема возникновения и развития жизни на нашей Земле. Как-никак, старушке скоро пять миллиардов лет — в некотором роде юбилей. Земной же коре — около 4,3 миллиарда лет. Справа — округленная «шкала времен», которая принята у палеонтологов и геологов, — периоды и эры. Показаны лишь важнейшие группы животных и растений, их «взлеты и падения». Многие, как видите, не дотянули до наших дней, другие — вроде бы процветают. Но последний, антропогенный'— «родивший человека» — период настолько короток (начало антропогена 0,6–3,5 миллиона лет тому назад), что почти не получился на схеме. А ведь именно этот тонюсенький «ломтик» времени, особенно последние его столетия («техноген»), уже повел за собою невиданные доселе изменения биосферы Земли… Самая пока большая из наших приобских находок воспроизведена здесь на рисунке. Это — задняя часть черепа древнего бизона, некогда обитавшего там, где сейчас расположена полуторамиллионная столица Сибири. Для масштаба я поместил «в кадр» Сергея — автора находки. Линией показан контур рогатой головы бизона, некогда вмещавшей этот мощный лобастый череп.

ОНИ ОХРАНЯЛИ МОЙ ГОРОД

Приглашаю читателя совершить вместе со мною путешествие в страну моего детства, по маршруту, несколько неожиданному: он проляжет чуть в стороне от живых зверушек и насекомых, от небесных светил и живописи.

Итак, улицы, ведущие к центру города (я уже писал, что мы жили в самой высокой части Симферополя), были не прямые, а прихотливо извилистые, как речушки и ручьи, стекавшие в большие реки прямых и более широких улиц городского центра; эти старинные районы сейчас мало изменились, разве что улицы покрыли асфальтом да снесли несколько мешавших движению транспорта или совсем ветхих домов.

Городской мир тогда для меня делился на четыре четких яруса, каждый из которых имел не только свое назначение, смысл и образ, но и свой четкий, непохожий на другой, цвет. Самый верхний — небо, с его облаками, стрижами, грифами — был синим. Второй ярус был пышно-зеленый, и он как бы соединял небо с землей. Это были деревья: высокие пирамидальные тополя, густые акации, раскидистые платаны, шипастые гледичии, непробиваемые лучами солнца каштаны. Третий ярус был всегда солнечным и оранжево-красным: этот цвет создавали черепичные крыши — владения воробьев, голубей, кошек, трубочистов и, конечно же, нас, ребятишек, страсть как любивших, несмотря на запреты, очутиться в этом обширном, непривычно пустынном, красно-горячем мире. Горячем потому, что лазать по деревьям и крышам ловчее босиком, и горбушки «татарской» черепицы (самый распространенный тогда в Крыму вид кровли), разогретые солнцем, приятно подпекали босые ступни.

А четвертый ярус, что пониже, был белым. Это — дома, заборы, стены, сложенные из известняка и побеленные. Слепящая белизна одноэтажных, реже двухэтажных домов еще более подчеркивалась бархатисто-черными широкими поясами: в те времена было принято после побелки фасадов к праздникам окрашивать низ дома — фундамент, панель или просто по шнурку — печною сажей, разведенной на керосине. Получалось очень красиво.

Был ниже и пятый ярус — сами улицы, вернее, их поверхность: то просто обнажившаяся скала с оббитыми обручами тележных колес белыми буграми, с пышнотравными лужайками по бокам, то булыжная мостовая с блестящими, очень выпуклыми голышами — асфальта в ту пору еще не было. Поверхность эта, однако, не была безжизненной: здесь жили муравьи — неуловимо-стремительные бегунки и медлительные блестяще-черные жнецы, а вечерами бегали большие жужелицы, ковыляли симпатичные толстые жабы, шурша по тротуару отвисшим тяжелым животом. Наутро же дворовые тропинки, переулки, а то и мостовые серебрились на солнце от длинных засохших следов, которые оставили ночные хозяева улиц — большие рыжие слизни.

Но самым памятным ярусом был, безусловно, четвертый, белый. Прежде всего потому, что белый цвет — самый яркий. Он создавал и цветовой образ города. Это и до сих пор так — даже с вершины Чатырдага, одной из самых высоких гор Крыма, если, конечно, ясная погода, даже сквозь огромную толщу густоголубого воздуха (как-никак по прямой это почти тридцать километров) мой Симферополь мерцает белым. Ну и, конечно, белый ярус был очень важен потому, что там жили люди, в том числе и я сам…

Но, знаете, что мне раньше всего запало в память изо всего, в общем-то, очень сложного для младенца городского мира? Необыкновенные, сказочные звери. Да, да, звери! Впрочем, не совсем звери: не то птицы, не то даже рыбы — большущие существа, какие-то и страшноватые и добродушные одновременно, что жили на одной из улиц.

Головы у них были, в общем, птичьи, с крючковатым, загнутым вниз, носом. По верху головы шел гребень наподобие петушиного, но переходящий сзади в рыбий