Из Яви в Навь - Евгения Владимировна Потапова

– Мне жаль, - тихо проговорила Люба. - Идем ко мне.

Она распахнула руки в разные стороны и обняла мальчика. Она гладила его по голове и что-то ласковое шептала на ухо. В одно мгновение пасмурное небо пронзил луч света, и ребенок исчез из Любиных объятий.

— Пойдем, Пушок, дальше? – спросила Люба, смахивая накатившую слезу.

Пес одобрительно кивнул, и они пошагали дальше по мостовой забытого города.

Выходной

Дни покатились за днями, неделя за неделями. В деревне жизнь наладилась, и всё устаканилось. Все постепенно привыкли, что Люба живёт на болоте. Периодически к ней туда ходили «гонцы», носили продукты, иногда пытались с ней разговаривать. Но Люба особо не общалась с людьми. Самое удивительное было то, что как только она занялась Градом, так народ в деревне перестал болеть. А может, это просто так сложилось, и мистики здесь никакой не было.

Васька периодически ныряла в Навь и подходила к вратам Града, стояла около них подолгу и пыталась рассмотреть, что же там происходит. Вот только заходить туда опасалась — после прошлого раза.

Как-то ей встретилась по дороге Мара.

— Ну и чего ты опять тут? Живой душе тут не место, — нахмурившись, спросила хозяйка Нави.

— Да вот, хочу Любе помочь, вот только не знаю чем. Да может, вообще вместо неё здесь остаться. Я-то одинокая, никому не нужная, а у неё дочка маленькая, родители, дедушки и бабушки, братья вот есть. Много у неё родных, многим она нужна. Да и доктором она у нас работает. Вот скоро Люше надо будет рожать, а Любы нет.

— Твоей Люше не так уж и скоро рожать, до этого времени Люба в деревню вернётся. И вообще, не суй свой нос туда, куда не следует. Нет у тебя таких способностей, как у Любы. Если бы были, то ты уже давно в этом Граде жила.

Васька насупилась, но спорить не стала. Мара редко ошибалась в таких вещах.

— Ладно, — пробурчала она, — но если что-то пойдёт не так, я всё равно приду.

Мара только покачала головой, будто разговаривала с упрямым ребёнком, и растворилась в серой дымке Нави.

А Васька осталась стоять у врат Града, вглядываясь в их мрачные очертания. Оттуда веяло холодом и чем-то ещё — не страхом, нет, а скорее ожиданием. Как будто за этими воротами кто-то притаился и тоже смотрел на неё.

— Люба, — позвала она. — Ты там вообще слышишь меня?

Ответа, конечно, не последовало.

Через некоторое время Люба стала сама приходить в деревню. Она сначала шла к бабе Наде, садилась во дворе на лавке и ждала, когда бабушка сама выйдет во двор. В дом никогда не заходила. Обычно гостью чувствовали практически сразу и выходили все вместе к ней. Баба Надя выносила ей гостинцы и чистое бельё, Верочка пыталась забраться к ней на колени, а Настёна устраивалась рядышком на лавке. Тут же появлялась во дворе и Василиса.

— Дитя ждёт мать, а мать идёт в баню! — командовала баба Надя. — Незнамо чего ты там со своей Нави могла притащить. Да и на твоём болоте у тебя негде помыться.

Бабушка хоть и покрикивала немного, но видно было, что очень рада видеть Любашку.

Люба покорно шла в баню, и только там, в клубах горячего пара, её тело наконец-то расслаблялось. Вода смывала с неё не только болотную грязь, но и что-то ещё — что-то невидимое, но ощутимое, будто налипшую паутину иного мира.

После бани она надевала чистое бельё, которое приносила баба Надя, и только тогда садилась за стол вместе со всеми. Ела мало, словно отвыкла от нормальной еды, а чашку с чаем обхватывала двумя руками — будто грела ладони, хотя на улице и так было тепло.

— Ну как там, на болоте-то? — осторожно спрашивала баба Надя, подкладывая ей ещё кусок пирога.

Люба пожимала плечами:

— Тихо.

— А Град?

— Спит.

Больше она ничего не рассказывала, и бабушка не настаивала. Все знали — если Люба сможет говорить, она сама всё расскажет.

Верочка, устроившись у неё на коленях, щебетала без умолку — про курочек, про котёнка, про коровку, про собачку. Люба гладила дочку по волосам, и в её глазах на мгновение появлялась та самая, прежняя теплота. Но стоило девочке замолчать, как взгляд снова становился отрешённым — будто часть её сознания оставалась там, у мрачных врат.

Василиса наблюдала за всем этим. Она видела, как Люба иногда вздрагивает от неожиданных звуков, как её пальцы непроизвольно вычерчивают на столе странные знаки.

— Люба, — не выдержала она, наконец, — может, хватит? Может, пора домой?

Люба медленно подняла на неё глаза.

— Я не могу.

— Но почему? Ты же видишь — в деревне всё хорошо!

— Потому что всё хорошо, — тихо ответила Люба.

Василиса хотела было возразить, но тут Верочка обхватывала Любу за шею и начинала неумело по-детски целовать в щёки и в нос. Люба прижимала дочь к себе и тоже целовала в ответ, иногда тайком смахивая со щеки слезу.

После обеда с родными она шла в свой дом. Там проходилась по комнатам, разговаривала с домовушками, которые тоже по ней скучали. Верочку брала с собой. Рядом крутился Пушок.

— Хоть бы собачку мне оставила, — тяжело вздыхал Кузьмич. — А то же без хозяйки в доме совсем тоскливо. Грушка повадилась по другим избам гостеваться, а меня одного оставляет. Говорит, за домом присматривай, чтобы никакая шишига не завелась, а я сам скоро стану, как та шишига от одиночества. Ты, когда к нам воротишься-то?

— Как смогу, так и вернусь, — грустно улыбалась она.

— Ну хоть приходить стала, и то хорошо, — качала головой Груша. — А то же мы думали, что ты совсем сгинула в своей Нави. А как узнали, что ты на болоте живёшь, так вообще испужались за тебя. Все боялись, что тебя болотники к себе утащат и съедят.

— Нет, они хорошие ребята.

— Хорошие-то хорошие, пока мы здесь, а они там, — замахала на неё пухлой ручкой Груша.

Домовушки садились рядом с ней и рассказывали все последние новости деревни.

После них она шла в ФАП, осматривала свои владения, включала компьютер и начинала работать в программе.