Сказка о Василисе. Путь героини, череп-жених и чудесное преображение - Владимир Викторович Рябов

основная функция человеческого сознания. Можно сказать, что человек осознан в той степени, в которой он владеет способностью к различению внешних объектов и собственных внутренних переживаний. В психотерапевтическом контексте (так же, как и повседневной жизни) способность различать очень востребованна. Оба участника терапевтического процесса должны быть внимательными и чуткими, когда перед ними стоит задача обнаружить зерно или нерв проблемы, то есть отделить главное от второстепенного, свое от чужого, живое от мертвого, индивидуальное от архетипического.

Василиса справляется с этой задачей, однако действует она здесь не сама, а с помощью куколки. Можно предположить, что в ситуации, подобной той, что представлена в сказке, происходит действие не по формуле, а «чудесным образом», интуитивно: глаза боятся, а руки делают. Такой образ действий подразумевает большую степень доверия к бессознательному.

В то же время другая часть заданий Яги выглядит вполне обычной и человеческой. Некоторые из них Василиса выполняет собственными руками, даже при наличии волшебной помощницы: «Тебе осталось только обед состряпать», – говорит ей куколка. Таким образом, в процесс выполнения заданий вовлечена и бессознательная, и сознательная часть психики. Куколка, как заботливая мать, возлагает на Василису определенные обязанности, однако только те, которые ей соразмерны. Этот подход соответствует «умеренной» установке сознания, равно удаленной и от инфантильной вялости («все, что происходит в моей жизни, хорошее и плохое, происходит само по себе, помимо моего участия»), и от тотального контроля и всемогущества эго («все события моей жизни – результат моих сознательных и целенаправленных усилий»). Первая установка отводит личности роль беспомощной щепки в бурлящем океане жизни; другая крайность грозит непомерным чувством ответственности и вины.

Вопросы и тайна

Итак, перед нами предстала длинная вереница трудностей, с которыми должна была справиться Василиса. В финале этой цепочки – диалог девушки с лесной ведьмой. Вопросы, которые задает героиня в ходе этого диалога, чрезвычайно важны, это буквально вопросы «жизни и смерти». Разделим эти вопросы на две группы. К первой группе относятся «безопасные» вопросы, их можно и, по-видимому, должно задавать. Вопросы второй группы запретны, Василиса не задает их, и мы узнаем об их содержании главным образом из текстов страшных сказок.

Как мы уже упоминали в главе про всадников, вопросы первой группы носят мифологический характер. Предположительно, их можно связать с теми сведениями, которые получает испытуемый от старших во время инициации, причем как юноша, так и девушка[164]. Сказания и песни, которые узнает инициируемый, не просто абстрактные сведения, они содержат мифологически обусловленные правила повседневного поведения и чрезвычайно действенные слова и имена, знание которых подразумевает магическую власть над предметами окружающей действительности. В терапевтическом процессе знание мифа может быть аналогично такому осознанию, «инсайту», которое находит свое воплощение за пределами кабинета и существенно меняет восприятие действительности, а следовательно, открывает новые, недоступные ранее способы взаимодействия с ней и вместе с тем нередко ограничивает или даже блокирует некоторые привычные формы поведения. Похожую роль для современного человека играют и сновидения (впрочем, далеко не все), воспоминания о которых помогают преодолевать трудности, ощущать связность и смысл событий жизни.

Иллюстрация к сказке «Красная Шапочка». Карл Оффердингер, конец XIX в.

Carl Offterdinger; Heinrich Leutemann. Mein erstes Märchenbuch. Wilhelm Effenberger (F. Loewes Verlag), Stuttgart / Wikimedia Commons

Ко второй группе относятся «запретные вопросы». Ситуация, в которой они произносятся, очень напоминает сказку «Красная Шапочка» и сюжеты, близкие к ней. Как мы помним с детства, Красная Шапочка, так же как и Василиса, сталкивается с лесным людоедом в облике старухи. Согласно сюжету, для волка бабушкино платье – всего лишь маскировка, однако на фоне рассмотренных нами сюжетов именно такой облик людоеда уже не выглядит настолько случайным. Как пишет Мария-Луиза фон Франц, комментируя этот образ, «Великая Мать обнажает свою пожирающую ипостась, приняв форму волка»[165].

Так же как в страшных версиях сказки о Василисе, девочка задает людоеду череду вопросов. На первый взгляд может показаться, что вопросы вызваны тем, что Красная Шапочка просто замечает одно за другим несоответствия в облике мнимой бабушки. Однако исследователь фольклора Александр Юлианович Мельников высказывает предположение, что в сказке речь идет об особой ситуации. В оригинальном тексте для обозначения волка использовано слово bzou, а не более обычное в современном французском языке название волка – loup. Мельников комментирует эту характерную черту следующим образом.

Кто этот bzou? Непонятно это было и фольклористу Ахиллу Мильену, записавшему сказку в 1885 г. Рассказчики объяснили, что это волк-оборотень (loup-garou). Это объясняет, почему девочка запросто говорит с волком [имеется в виду первая встреча в лесу. – В. Р.]: она уверена, что это обычный мужчина, а не оборотень в виде человека. ‹…› Все странности, что девочка не узнала в постели волка, снимаются. Очевидно, что она начинает беседовать с бабушкой, которая постепенно становится волком. Диалог прямо просится на экран, ведь именно так нам сегодня показывают в кино трансформацию человека в волка: на коже появляется шерсть, ногти превращаются в когти, уши приобретают вид треугольных, рот расширяется, и в нем сверкают клыки[166].

Получается, перед нами не статичный образ, детали которого проясняются по очереди, а динамичная картина трансформации одного существа в другое. Это очень интересное наблюдение, которое, на мой взгляд, можно развить. Я предполагаю, что девочка не просто констатирует трансформацию человека в волка, но стимулирует, вызывает ее своими вопросами. Такого рода активные, действенные высказывания (в лингвистике они называются «перформативными») есть и в других фольклорных текстах. Так, согласно русским поверьям, не следует произносить слово «черт», поскольку такое действие непосредственно приведет к вселению в говорящего демона.

В взрослого человека может войти бес, когда человек привык его призывать – «клянуться» – кликать черта, сам того не замечая, он отвыкает от молитвы, а черт им больше овладевает, наконец дьявол «взял волю над человеком» и входит в него. […] А потому слово «черт» употребляется редко, а кто выходит из себя и начинает в горячке призывать его, то другие крестятся и предупреждают накликающего чертей, что, мол, много их накличешь, то как с ними справишься[167].

Подобное значение приписывается бранной формуле «понеси тебя леший» – считается, что если произнести ее в адрес домашнего животного или человека, то он в скором времени заблудится в лесу, то есть будет буквально «унесен лешим»[168]. Очевидно перформативным характером обладают такие фольклорные жанры, как заклинания и заговоры: «В теориях ритуала ритуальная речь интерпретируется как особый вид речи, в которой звучащее слово приравнивается к действию, воспринимается как способное оказывать прямое, непосредственное влияние на действительность. В исследованиях заговора отмечалось, что он обладает свойством перформативности»[169].

Любопытный пример представляет собой литовская сказка. По сюжету героиня, оставшись в одиночестве, произносит своего рода «заклинание»: «Кто в лесу, кто в бору, идите ко мне спать!» После этих слов к ней приходит «большой, большой старик». Девушка задает старику вопросы, аналогичные тем, что задает Красная Шапочка (почему у тебя такие большие ноги, руки, глаза и тому подобное). После последнего вопроса (который касается рта) старик пожирает девушку[170] – таким образом, словесная актуализация части тела непосредственно влечет за собой действие, которое эта часть тела воплощает. Если высказанное предположение верно, героиня литовской сказки сначала вызывает лесного демона, а затем «выращивает» его своими вопросами.

Предположение о том, что высказывания Красной Шапочки не просто констатация факта, но в некотором роде заклинание, активно влияющее на происходящее, позволяет по-новому взглянуть на сказку «Морозко». Напомню, по сюжету героиня должна утверждать, что ей тепло, хотя условия, в которых она оказалась, указывают на обратное. Возможно, такой ответ дается не потому, что героине тепло сейчас, но именно для того, чтобы ей стало тепло. Подтверждение этой гипотезе можно обнаружить в более архаичной версии сказки, которая известна в фольклоре кетов – одного из коренных народов Сибири.

В одном из рассказов героиня отправляется к богу теплого неба, чтобы