Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов

Прошу извинить, я исчеркал Ваш доклад своими пометками. Прочтите их, и, если возникнут вопросы, пишите. Второй экземпляр доклада в соответствии с Вашим пожеланием я передал начальнику Управления НКЮ, который обещал позвонить Вам по телефону.

С товарищеским приветом — Елизарьев.

В суровые годы

На исходе второго месяца войны я получил мобилизационную повестку. За назначением мне пришлось выехать в Новосибирск и там, в Военном трибунале СибВО, я неожиданно встретил Елизарьева, тоже призванного в армию.

Мой друг, одетый в чересчур широкие шаровары и в непомерно большую гимнастерку, отнюдь не выглядел образцовым военным. К тому же по своей штатской привычке он то и дело совал руки в карманы.

Заговорили о тревожных событиях на фронте — накануне наши войска оставили Днепропетровск.

— Сказать откровенно, я ждал, что фашистов остановят на границе, — тихо сказал Елизарьев и тотчас же добавил: — Экая мерзость это слово «ждал». Не ждать бы нам с вами, а шаблюку до боку[8] — и по коням. Судебные дела рассмотрят здесь и без нас. Кто? Да женщины. Посмотрите им в глаза — тем, что прибывают в эшелонах с Киевщины, из Белоруссии… И боль, и гнев, и вера… Это настоящие судьи.

Разговор обратился к международным делам. Я вспомнил недавнее сообщение нашей печати о том, что английская газета «Сэнди экспресс» напечатала коротенькое интервью американского посла в Москве. Посла спросили: «Что вы скажете о членах пятой колонны в России?» Он ответил: «У них нет таких».

Я опросил Елизарьева:

— Читали интервью американского посла?

— Насчет пятой колонны? Читал. Гитлеровцы, разумеется, хотели бы иметь у нас пятую колонну…

Мы сидим в зале судебных заседаний. Справа от нас, за большим зеленоверхим столом, — группа таких же, как мы, «новобранцев». Покуривая, они заполняют анкеты. Время от времени открывается дверь, и старший секретарь приглашает кого-нибудь к председателю.

— Борьбу с контрреволюцией в гражданскую воину называли всеочистительной грозой, — говорил Елизарьев, возвращаясь к затронутой теме — И посмотрите: всякий раз, когда гремела эта гроза, мы наблюдали, как внутренняя контрреволюция была связана с международной. Я припоминаю одно старое дело… Возможно, вы о нем слышали? Дело Незнамова и других…

Я знал это дело по литературе. Слушалось оно в мае 1923 года в Новониколаевском губернском суде. После ликвидации петропавловско-ишимского мятежа помощнику «главкома» контрреволюционных мятежников в Петропавловске удалось скрыться. Бежав в Новониколаевскую губернию, он создал здесь новую контрреволюционную организацию с целью свержения советской власти и реставрации монархии. Битый «помглавком» нарек себя атаманом Незнамовым. В организацию была вовлечена группа железнодорожных служащих из «бывших». Они создавали препятствия шедшим в Поволжье сибирским хлебным маршрутам. И вот на скамье подсудимых — целая обойма. Рядом с атаманом Незнамовым, олицетворявшим сошедшую со сцены царскую военщину, — местные кулаки, нэпманы.

— Судили их долго, недели три, — рассказывал Елизарьев. — Я был помощником секретаря и выполнял мелкие поручения. Писал повестки, регистрировал свидетелей, иногда доставлял в суд дело, которое, кстати, состояло из ста томов, — словом, хлопот было много, хотя и неприметных. Перед началом суда я заполнял статкарты на подсудимых. Расспросил, записал, что надо. Казалось, хорошо знаю дело. И вдруг — открытие. На суде выяснилось, что Незнамов — немецкий шпион, что он окончил разведшколу в Германии. У меня все перевернулось в голове, сделалось страшно за свой город… Только представить себе: мирный сибирский город — и вот чужая враждебная рука тянется к нему из-за границы…

В дверях показался старший секретарь.

— Товарищ Елизарьев, к председателю!

Елизарьев пожал мне руку и, оправляя на ходу гимнастерку, направился через зал к выходу.

Спустя несколько диен мне стало известно, что Елизарьев назначен членом коллегии Военного трибунала СибВО. Я же был направлен в небольшой сибирский городок на должность председателя Военного трибунала формировавшейся там стрелковой дивизии.

В первых числах февраля к нам из округа поступила сердитая бумага. Внизу стояла подпись председателя Военного трибунала СибВО бригвоенюриста К. Содержавшаяся в этой бумаге критика работы дивизионного трибунала была справедливой, но кое-что в этом письме казалось спорным, и я приготовился защищать свою точку прения.

Вскоре меня вызвали в Новосибирск.

Бригвоенюрист сидел за столом, накинув бекешу, и читал. Поднявшись, он протянул мне руку и пригласил сесть. Перед ним, возле дела, лежал широкий лист бумаги с множеством пестрых записей, сделанных цветными карандашами, — он изучал дело.

— Э… товарищ военюрист, не так, не так, — заключил, он, выслушав мои объяснения и оправдания. — Пройдите-ка лучше к товарищу Елизарьеву, он в курсе этого вопроса.

…Елизарьев стоял спиной к письменному столу, сосредоточенно рассматривая висевшую на стене карту-миллионку.

Обрадовался мне, хотя, по-видимому, сразу же догадался о цели моего прихода.

— В связи с нашим письмом?

— Да, — ответил я. — И, признаюсь, буду ругаться…

— Ну что ж… — добродушно сказал он и, приглашая садиться, добавил:

— А я вот стратегией занимаюсь. — Он указал на карту. — Любуюсь, как Гитлеру под Москвой досталось. Вот это удар!

Он внимательно посмотрел на меня и засмеялся.

— Да вы, я вижу, и впрямь собираетесь ругаться.

— Скажите для начала, кто автор этого письма?

— Бумагу готовил я.

— Вы?

— Да, я. Правда, мысли, изложенные в письме, — не мои мысли: я исходил из пометок бригвоенюриста на копии вашего доклада. Припомните, о чем шла речь. Ваша дивизия формируется. Люди, которые прибывают в подразделения, — хорошие люди. Дел у вас нет, и судить вам некого. И вот вы заняты том, что разъясняете воинам правовое законодательство. Мне нравятся темы ваших бесед: «Бдительность — наше оружие», «Каким должен быть воин Советской Армии», «Военное имущество — священно и неприкосновенно»… Неплохи, как видно из ваших конспектов, и сами беседы… Но что вы делаете? Вы бьете на «охват», собираете для разговора батальон, два батальона, даже полк. А почему не взвод, не роту? Ведь то, что вы делаете, уже не может быть названо беседой. Это лекция. И в этом случае вам не удастся создать обстановку простой задушевной беседы. Новички стесняются в такой большой аудитории задавать вам вопросы и уходят с ними в свои казармы.

— Значит, беседовать во взводах и ротах?

— Да.

— В таком случае мы не сможем провести наших бесед и до конца войны.

— Опять неверно. Не помню, сказано ли об этом в нашем письме, но мне думается, выход из положения очень прост. Договоритесь с командованием, соберите командно-политический состав и сделайте для них инструктивный доклад на любую из ваших тем Уйму беседчиков получите. Согласны?

Заговорили о воздушном происшествии, в котором мне только что пришлось разбираться.

— Значит, перед тем, как слушать дело, вы поднялись