Революция разума: на подступах к Сингулярности. Как технологии изменят общество и сознание - Рэймонд Курцвейл

как обезьяна – достаточно развитое животное с мозгом, который не сильно отличается от человеческого, – смотрела бы кинофильм. Часть картинки имела бы для нее смысл. Она могла бы понять, что на экране люди разговаривают, но не смогла бы разобрать ни слова из диалога. Ей также не пришла бы в голову мысль, что «то, что герои носят металлические костюмы, означает, что действие происходит в Средние века»183. Такие суждения стали возможны благодаря префронтальной коре.

Когда мы говорим об искусстве для людей с облачным неокортексом, мы имеем в виду не только более качественную графику или возможность ощущать вкус и запах. Нам откроются принципиально новые возможности, связанные с тем, как мозг обрабатывает впечатления. В наши дни актеры могут передавать особенности характера героя только с помощью слов и движений. Однако мы можем создать вид искусства, в котором найдут отражение глубинные, неоформленные и невысказанные мысли героя, которые будут загружаться прямо в наш мозг во всем их невыразимом великолепии и многообразии. Интерфейс мозг-компьютер станет важным инструментом, который обогатит нашу культуру.

Мы станем соавторами самих себя: будем развивать свой интеллект, чтобы уметь мыслить глубже, а затем использовать новые возможности для создания новых трансцендентных идей, осмыслить которые будет под силу только новым версиям нашего мозга. Наконец-то мы получим доступ к своему исходному коду подобно ИИ, который способен совершенствовать себя. Эти технологии позволят нам объединиться со сверхинтеллектом, который мы сами сконструируем, так что, по сути, мы создадим себя заново. Освободив наш разум от ограничений черепа и перенеся его на устройства, в миллионы раз более мощные, чем биологические ткани, мы добьемся экспоненциального роста возможностей нашего интеллекта и станем в миллионы раз умнее. Именно это я имею в виду, когда говорю о Сингулярности.

Глава 3. Что такое «Я»?

Что такое сознание?

Тест Тьюринга и другие подобные методики могут многое рассказать нам о том, что значит быть человеком в принципе, но разговор о технологиях уровня Сингулярности подразумевает, что мы зададимся и другим вопросом: каково это – быть данной конкретной личностью? Какое место в этом всем занимает Рэй Курцвейл? Допустим, вас не так сильно интересует именно Курцвейл; людей волнуют прежде всего их собственные переживания, так что вам захочется узнать то же самое о себе. Но в моем случае почему я оказался Рэем Курцвейлом? Почему я смотрю на мир глазами именно этого человека? Почему я не родился, скажем, в 1903-м или 2003-м? Почему я оказался мужчиной, да и вообще человеком? Едва ли можно найти ответы на эти вопросы с научной точки зрения. Вопрос «кто я?» – это одна из фундаментальных проблем философии. Он тесно связан с понятием сознания.

В книге «Эволюция разума» я приводил цитату Сэмюэла Батлера:

Есть растения, которые питаются органической пищей с помощью своих цветов: когда муха садится на цветок, лепестки закрываются и удерживают ее, пока растение не всосет насекомое в себя; но цветок закрывается только тогда, когда в него попадает что-то пригодное для еды; капля дождя или кусок веточки не привлекают его внимания. Удивительно, что столь несознательное существо с таким вниманием преследует свои интересы. Если это отсутствие сознания, то в чем же заключается сознание 1?

Батлер записал свои наблюдения в 1871 году2. Должны ли мы сделать вывод, что растения и в самом деле обладают сознанием? Или, возможно, только этот конкретный вид растений? Как нам это проверить? Мы можем утверждать, что другой человек обладает сознанием, основываясь на его способности общаться и принимать самостоятельные решения в той же манере, что и мы сами. Однако даже в этом случае мы, строго говоря, полагаемся на предположения. Природа не снабдила нас детектором наличия или отсутствия сознания.

Но что вообще такое «сознание»? Этот термин часто используется в двух различных, хотя и взаимосвязанных значениях. Первое из них описывает способность человека воспринимать окружающую обстановку и реагировать на нее, учитывая как свои внутренние переживания, так и то, что происходит вокруг. Согласно этому определению, например, мы можем сказать, что глубоко спящий человек находится без сознания, выпивший – частично в сознании, а трезвый и бодрствующий человек – полностью в сознании. За исключением редких случаев, таких как «синдром запертого в теле», мы, как правило, без труда можем определить, насколько тот или иной человек осознает происходящее. Даже некоторые аспекты поведения животных, такие как узнавание себя в зеркале, помогают пролить свет на природу этого явления. Но когда речь заходит о вопросах личности наподобие тех, что поднимаются в этой главе, на первый план выходит другое значение понятия «сознание»: способность проживать субъективный опыт внутри себя, а не просто создавать видимость этого. Философы называют этот опыт словом «квалиа». Так что, когда я говорю, что мы не можем непосредственно определить, обладает ли кто-то сознанием, я имею в виду, что снаружи невозможно понять, испытывает ли этот человек квалиа.

Несмотря на то что не существует способа достоверно установить наличие у кого-то сознания, игнорировать это явление нельзя. Если задуматься об основах нашей этики и морали, то станет ясно, что наши этические суждения во многом зависят от нашего восприятия сознания. Объекты материального мира, вне зависимости от их ценности и сложности, представляют для нас интерес лишь в той мере, в какой они влияют на сознательный опыт живых существ. Споры о правах животных в конце концов сводятся к тому, в какой мере, по нашему мнению, они обладают сознанием и какова природа их сознательного опыта3.

Сознание – это сложный философский вопрос. Когда мы рассуждаем об этических вопросах, в частности, говорим о правах тех или иных существ, то опираемся на наше представление об их субъективном опыте. Однако поскольку мы не можем достоверно определить его наличие, то пользуемся первым определением сознания как вспомогательным средством, проводя аналогии со своим опытом. Каждый из нас – как я предполагаю! – имеет внутренний опыт, и мы также осознаем, что демонстрируем функциональную осознанность, которую могут наблюдать другие люди. Поэтому мы считаем, что, когда другие проявляют осведомленность о своем окружении, это свидетельствует о наличии у них субъективного опыта. Даже ученые, которые утверждают, что субъективный опыт и эмпирическое мышление не связаны друг с другом, тем не менее ведут себя так, будто люди вокруг них находятся в сознании и осознают свой опыт.

Мы без особых колебаний готовы признать существование сознания у других людей. Однако когда речь заходит о животных, наша уверенность существенно ослабевает, особенно