От римских епископов к римским папам (I - середина VIII в.) - Ирина Павловна Потехина

Большую часть проблем, возникавших как в отношениях со светскими правителями, так и в делах сугубо церковных, папа Григорий I предпочитал решать посредством диалога и переписки — вновь, как и при Льве Великом, ставшей главным инструментом воздействия в руках св. Престола. Интенсивная переписка связывала Рим не только с Константинополем, но и с варварскими королевскими дворами Европы — с ее помощью папа общался с вестготским королем Реккаредом I (586–601)[182], с лангобардскими правителями Агилульфом и Теоделиндой, с королем Австразии Хильдебертом II и его матерью Брунгильдой и т. д. Постоянными корреспондентами Григория, разумеется, были крупные местные прелаты (например, Леандр Севильский) и папские викарии (Виргилий Арелатский), институт которых папа стремился всячески развивать и поддерживать, дабы хоть как-то восстановить влияние римской кафедры, пошатнувшееся в результате церковных споров середины VI в. Вообще, письма Григория I к различным церковным деятелям Европы и Северной Африки, отложившиеся в папских архивах, наглядно свидетельствуют о том, что он стремился тщательнейшим образом следить за состоянием поместных церквей (даже весьма условно признававших каноническое верховенство Рима), за соблюдением церковной дисциплины, за возможными случаями симонии и иных злоупотреблений[183]. Не меньший интерес с его стороны вызывало и распространение монашества (что вполне понятно, коль скоро папа и сам был монахом) — при этом основным предметом его «пастырской заботы» были монастыри именно западного образца, жившие по уставу св. Бенедикта Нурсийского. Монахов систематически привлекали для службы при папском дворе и выполнения различных ответственных поручений, ими же заполняли многочисленные вакансии римской церковной администрации[184] — так что и сам Латеранский дворец, по словам биографов, при Григории начал больше напоминать монастырь, нежели епископскую резиденцию.

Но, пожалуй, самым ярким проявлением организаторского таланта Григория I — и самым значительным элементом его наследия — оказались его инициативы в сфере миссионерства. Как когда-то и папы первой половины V в., Григорий обратил свое внимание на северо-запад Европы, — а точнее на бывшую римскую Британию, церковная жизнь в которой пришла в упадок за десятилетия господства варваров.

С приходом на земли Британии германских племен англов, саксов и ютов, исповедовавших язычество (20-40-е гг. V в.), многие островные церковные центры попросту перестали существовать. Христианство сохранялось по большей части в среде потомков романизированного населения — и преимущественно в западных областях острова, почти утративших контакты с материковой Европой. В этой ситуации большое влияние на британские христианские общины приобрели миссионеры из соседней Ирландии, чья церковная организация и традиции давно уже развивались самостоятельно, вне какой-либо связи с Римом. Различия между этой ирландской («кельтской») церковью и церковью римской, созидаемой и «окормляемой» папами, были в значительной мере формальными (вычисление даты Пасхи, форма монашеской тонзуры и пр.), но все же не позволяли думать о Британии как о полноценной части западного христианского мира, объединяемого вокруг престола ап. Петра.

В 595 г. на британские берега была направлена большая группа миссионеров (около 40 человек), призванная восстановить местную епископальную церковь, катехизировать христианское население по римскому образцу и крестить местных язычников. Как и во многих других начинаниях Григория I, основную роль в ней играли монахи (воспринимавшиеся как наиболее последовательные и ответственные «передатчики» папского замысла), а во главе миссии стоял аббат папского «домашнего» монастыря св. Андрея Августин — будущий св. Августин Кентерберийский[185]. Свои результаты эта поездка принесла уже в 597 г., через несколько месяцев после высадки Августина и его товарищей в Кенте. За сравнительно короткий срок крещение здесь принял не только король Этельберт I (591–616) (и ранее вполне терпимо относившийся к христианству)[186], но и множество его подданных, которое папа Григорий в своих письмах не без пафоса и некоторого преувеличения описал внушительными числом 10 000[187]. Дальнейшее распространение веры, восстановление церквей и основание новых монастырей и епархий шло своим чередом; между Кентербери и Римом наладилась постоянная переписка; а в 601 г. в Британию прибыли новые «миссионерские силы», среди прочего доставившие Августину Кентерберийскому паллий, что означало возведение его в сан архиепископа. Таким образом, «григорианская миссия» конца VI — начала VII в. положила начало постепенной интеграции Британии в мир западной церкви — и вдобавок в значительной степени предопределила религиозную консолидацию британских регионов, продолжавшуюся на протяжении нескольких последующих десятилетий.

Разумеется, далеко не все и не всегда в рамках этой сложной и многогранной церковной политики развивалось, как, по-видимому, рассчитывал Григорий. Так, неудача постигла его в очередной раз в попытках преодолеть Аквилейскую схизму. Несмотря на возобновление общения с некоторыми из епископов, подчиненных Аквилее, с самими новоявленными патриархами, базировавшимися с 568 г. на острове Градо, примириться так и не получилось. Не смог Григорий избежать и некоторых трений с Константинополем, которые возникали как из-за традиционного цезарепапизма византийских императоров (в частности, Маврикия, запретившего принимать постриг военным и государственным служащим), так и из-за амбиций восточного духовенства. Так, к примеру, вполне закономерное недовольство понтифика вызвало принятие константинопольским патриархом Иоанном IV Постником (582–595) титула «Вселенского патриарха», что явно нарушало канонические определения большинства предшествующих соборов, именовавшие главным иерархом христианской церкви именно папу — преемника ап. Петра[188]. В ответ Григорий I, — которому патриархи Александрии предлагали в отместку присвоить себе титул «Вселенского папы», — защищая свои представления о собственной высокой миссии, начал именовать себя «рабом рабов Божиих» (servus servorum Dei). Сформулированная таким образом концепция руководства церковью как служения богу стала достойным противовесом номинальному примату византийского патриарха, чей церковный авторитет, как неустанно указывали папы, покоился не на апостольском преемстве, а главным образом, на политической власти восточного императора и потому, по мысли Григория, не имел самостоятельной ценности. Ко всему прочему, такая позиция римского первосвященника — на контрасте с гордыней, охватившей константинопольских епископов, — заметно возвышала его в глазах западного духовенства и верующих, при этом не вовлекая его в какое-либо противоборство с восточными властями и клиром.

Весьма значимым оказалось для богословской и канонической традиции латинского Запада и литературное наследие Григория. В него вошли написанные папой в разные годы экзегетические сочинения (такие, как «Моралии, или Толкование на книгу праведного Иова», «Гомилии на Евангелие», «Гомилии на пророка Иезекииля»)[189], первый западный патерик «Диалоги о жизни и чудесах италийских Отцов и о бессмертии душ»[190], многократно изданное (и переведенное на греческий еще при жизни Григория) руководство по епископскому и священническому служению «Пастырское правило»[191]. Не будучи, по общему признанию исследователей, самостоятельным оригинальным мыслителем, Григорий, вместе с тем, популяризируя богословские построения выдающихся предшественников (в первую очередь св. Августина Гиппонского), сумел заложить авторитетный базис практически для всей теологической литературы Средневековья, авторы которой без устали цитировали и толковали его