Греческая тирания: у истоков европейского авторитаризма - Эдуард Давидович Фролов

Что касается ученых нового времени, то они по большей части поддерживают историческое предание — если не буквально о быке Фалариса, то о жестокости древнего тирана. Относительно же быка Фалариса высказываются скептические мнения, отталкивающиеся от суждений Тимея. Так, некоторые исследователи полагают, что обнаруженный Сципионом Эмилианом в Карфагене медный бык был изделием собственно карфагенским, использовавшимся при жертвоприношениях Молоху, но из-за древней молвы о жестокостях Фалариса сочтенный орудием этого акрагантского тирана. При этом, однако, неясным остается, почему именно такое орудие было приписано Фаларису.

Вообще современным критическим версиям нельзя отказать в остроумии. Однако им присущ и общий недостаток — отсутствие должной опоры на источники. На фоне всех беспочвенных спекуляций новейших историков показательна подчеркнуто консервативная позиция Г.Берве, этого, бесспорно, крупнейшего авторитета по проблемам греческой тирании. Скептически перечислив версии рационалистического истолкования легенды о быке Фалариса, включая и древнюю, с изваянием божества реки Гелы, и новую, с финикийской традицией жертвоприношений Молоху, Берве заключает: "во всяком случае со слов Пиндара не может быть никакого сомнения в том, что тиран пользовался каким-то медным быком для свершения мучительных казней".[2] И хотя автор новейшего стандартного руководства по греческой истории, другой столп немецкой историографии ХХ в. Г.Бенгтсон не без некоторого удивления отмечает, что Берве принимает быка Фалариса за историческую рельность,[4] в свете всего изложенного нам не остается ничего другого, как присоединиться и к этому мнению, и к совокупной античной традиции.

Наряду с преобладающей негативной тенденцией с какого-то момента, но во всяком случае значительно позже, стала развиваться и другая, противоположная тенденция, клонившая к реабилитации древнего акрагантского тирана. Первой ласточкой в этом направлении стала история о Харитоне и Меланиппе, составляющая очевидную параллель к более известной истории об афинских тираноубийцах Гармодии и Аристогитоне. Как и эти последние, Харитон и Меланипп были связаны дружескими и любовными отношениями. Более юный из них Меланипп был обижен Фаларисом и задумал отомстить тирану, но его старший друг Харитон, чтобы избавить Меланиппа от риска, поспешил сам напасть на тирана. Однако попытка не удалась. Харитон был свачен и подвергнут допросу с пристрастием, но друга своего не выдал. Узнав о случившемся, Меланипп явился к тирану и раскрыл ему, что зачинщиком заговора был он сам, Меланипп. Восхищенный мужеством друзей, Фаларис освободил их от наказания с тем, однако, условием, чтобы они покинули Акрагант и Сицилию.

С этой историей мы можем познакомиться в подробном изложении у Элиана (V.Н., II, 4), а в более кратком — у Афинея (XIII, 78). Последний, однако, называет свои источники, каковыми были перипатетик III в. до н. э. Гиероним и живший на столетие ранее Гераклид Понтийский. Очевидно, мы имеем дело с одной из романтических историй, которые во множестве стала производить литература эллинистического времени. И если в историческом плане прототипом новеллы о Харитоне и Меланиппе могла быть история Гармодия и Аристогитона, то в собственно литературном отношении она сродни с историей двух друзей-пифагорейцев Дамона и Финтия, чье мужество и взаимная преданность будто бы растрогали другого сицилийского тирана — Дионисия Сиракузского.

Псевдо-исторический, условно-литературный характер предания о Харитоне и Меланиппе, во всяком случае, не подлежит сомнению. Равным образом представляется весьма вероятным сложение этой новеллы именно в позднеклассическую или раннеэллинистическую эпоху. Но если первый момент в развитии положительной традиции о Фаларисе составляет литературная новелла, плод романтического воображения, то следующим этапом стало нарочитое, рассчитанное на эпатаж, риторическое упражнение в том духе, как это было модным во времена Империи. Образцы такого упражнения можно найти в корпусе сочинений Лукиана. Это два небольших памфлета "Фаларис первый" и "Фаларис второй". В первом посланцы Фалариса, привезшие в Дельфы для посвящения Аполлону медного быка, оглашают перед дельфийцами послание их господина, где он защищается от возводимой на него клеветы. Здесь рассказывает Фаларис и историю посвящаемого им быка. Его соорудил как орудие казни Перилай, искусный медник, но дурной человек, Фаларис же, возмущенный его деянием, опробовал инструмент на самом изобретателе, после чего, совершив очищение быка, отправил его в Дельфы. Содержание второго произведения составляет выступление некоего дельфийца, который советует согражданам не обижать благочестивого правителя Акраганта и не отвергать его подношения.

Искусственный характер творимой Лукианом защиты Фалариса совершенно очевиден, тем более, что в других своих сочинениях он, в полном согласии с традицией, упоминает о Фаларисе как об одном из самых жестоких насильников наряду со Скироном и Питиокамптом. Можно только удивляться, до каких парадоксальных крайностей дошла в конце концов софистическая мысль, начав в далеком IV в. до н. э. с оправдания и восхваления таких сравнительно невинных персонажей, как Елена Спартанская или Бусирис Египетский (речи Исократа Х и ХI).

Продолжением этой искусственной риторической традиции явилось также обширное собрание писем, будто бы составленных самим Фаларисом. В этих письмах, адресованных самым различным персонажам, акрагантский тиран выступает как правитель суровый, но не лишенный своеобразной справедливости и внимания к общим вопросам добра и зла. Здесь встречаются отдельные подробности исторического характера, но в целом сборник представляет собой позднеантичную литературную фикцию, возникновение которой предположительно датируется рубежом IV–V вв. Значение этого произведения определяется не столько его связью с подлинной историей архаической Греции, сколько местом в развитии нашей науки. Ибо, как известно, обоснование английским ученым Р.Бентли в конце ХVII в. подложности писем Фалариса, как и некоторых других подобных же фиктивных собраний, стало важным моментом в формировании новейшей, подлинно критической филологии.

Завершая разбор темы Фалариса, подчеркнем двоякую ценность и интерес сюжета. Во-первых, история Фалариса, при всей скудости имеющихся в нашем распоряжении источников, доставляет важный параллельный материал для общей реконструкции явления старшей тирании. Это касается таких, в частности, аспектов, как легальные предпосылки опасного возвышения отдельной личности, механизм переворота, имевшего следствием установление тирании, социальная политика правителя-узурпатора, вынужденного прибегать к террору по отношению к согражданам и полагаться на сателлитов из числа чужеземцев и деклассированных элементов, наконец, неизбежность широких внешнеполитических инициатив, имеющих целью доставить оправдание существующему режиму.

Во-вторых, интерес представляет и посмертная слава Фалариса. На его примере мы наблюдаем характерное для памяти о любом самовластном правителе переплетение двух противоположных тенденций — критической, доминирующей в ранний период, когда еще памятны характерные для любого авторитарного режима произвол и насилие, и апологетической, формирующейся позднее в силу некоего романтического импульса, некоего естественного для людей стремления противопоставить не удовлетворяющей их современной общественной системе действительный или мнимый успех какого-либо режима личной власти в прошлом, в особенности если носителем этого режима была действительно сильная