Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

концепция колдовства к середине XIII в. Если раньше оно в принципе не рассматривалось как реальность, то теперь существование дьявола и демонов, их способность вмешиваться в дела людей, заключать с ними союзы и помогать им в злодеяниях не ставились под сомнение[363]. Реальные события – рождение одержимого демоном младенца; убийство двух детей и попытка умертвить третьего, предпринятая их соседкой; личные свидетельства женщин, обратившихся за помощью к местной ведьме и увидевших в ее доме тень вызванного ею дьявола (demonem quasi umbram teterrimam)[364], – доказывали, с точки зрения Этьена де Бурбона, что отныне к колдовству не следует относиться исключительно как к выдумке. Многие ведьмы в его историях действовали не под воздействием иллюзий или во сне, но совершенно сознательно: их злой умысел, подкрепленный договором с дьяволом, лежал в основе их магических практик. Таким образом, главным фактором в оценке данного явления оказывалась теперь личная ответственность ведьм и колдунов за произошедшее.

Распространению представлений о том, что колдовство является прежде всего умыслом, в котором можно сознаться на исповеди и за который следует понести заслуженное наказание, весьма способствовали труды Фомы Аквинского (1225–1274). Несмотря на то что он не создал собственной демонологической теории, его идеи, касавшиеся роли дьявола в жизни людей, оказали значительное влияние на последующее развитие данной концепции[365]. Трактовка Аквинатом суеверий во многом опиралась на идеи Августина, но была более жесткой. Если для последнего демоны оказывались вездесущими, а суеверия могли возникнуть по простому незнанию, то для Фомы занятия колдовством (идолопоклонничество, предсказания, различные виды гаданий) носили исключительно сознательный характер. В отличие от своего предшественника, первым введшего в обиход понятие договора с дьяволом, но относившегося к нему как к обману, Фома Аквинский уделил этому вопросу особое внимание. Он полагал, что следует различать случайный сговор и сознательное сотрудничество[366]. Таким образом, роль человека в отношениях с Нечистым трактовалась им как активная, а в восприятии колдовства был сделан еще один шаг к признанию его реальностью. Аквинат писал, что многие предпочли бы, чтобы демонов вообще не было и они существовали бы лишь в воображении. Однако, отмечал он, согласно истинному учению, силы ада – реальность, и их деяния вызывают у людей печаль и страдание[367].

Томистская идея об активной роли адептов дьявола оказала сильнейшее влияние на последующую традицию восприятия колдовства – прежде всего как самостоятельного греха, а затем как умышленно совершенного (и абсолютно реального) преступления[368]. Как свидетельствуют папское законодательство и документы юридической практики, уже во второй половине XIII в. ересь и колдовство трактовались как два отдельных правонарушения, расследование которых тем не менее должен был осуществлять один и тот же суд – суд Инквизиции. Данное положение вещей было впервые зафиксировано в середине XIII в.: папа Александр IV в посланиях орденам францисканцев (1258) и доминиканцев (1260) распорядился передать в юрисдикцию Инквизиции все дела по преследованию тех ведьм и колдунов, которые подозревались в приверженности какой-либо ереси, все же прочие случаи оставались пока в ведении судов официалов[369].

Более детальная проработка этого вопроса была предпринята в понтификат Иоанна XXII (1316–1334). Как кажется, не в последнюю очередь это было связано с личностью самого папы – человека, искренне верившего в колдовство и чрезвычайно его боявшегося[370]: в 1317 г. в попытке его убийства при помощи различных магических средств был обвинен епископ Каора Гуго Геро[371]. Понтифик уделял колдовству самое пристальное внимание и считал его таким же реальным и важным преступлением, как и ересь. В 1320 г. он выслал инквизитору Каркассона мандат, подтверждавший, что отныне любое обращение к магическим практикам (будь то вызов демонов, поклонение им и принесение оммажа, заключение с ними договора, изготовление восковых фигурок и совершение над ними таинства крещения, использование в своих колдовских целях освященной гостии) подпадает под юрисдикцию Инквизиции – даже если обвиняемых нельзя заподозрить в приверженности каким-либо еретическим учениям[372]. К тому же времени относились и консультации, проведенные Иоанном XXII по вопросу, следует ли рассматривать колдовство как ересь (factum hereticale) и соответственно наказывать. Свое мнение по данному вопросу в 1319–1321 гг. высказали десять представителей Церкви, большинство которых были теологами. Девять из них при этом пришли к выводу о необходимости различения двух составов преступления, поскольку человек, поклоняющийся дьяволу и совершающий святотатство, далеко не всегда неверно трактует сами христианские таинства[373]. Наконец, в 1326–1327 гг. Иоанн XXII издал специальную буллу Super illius specula, в которой ясно давал понять, что колдовство – совершенно отдельное от ереси преступление, хотя оно также направлено против веры и им следует заниматься судам Инквизиции, которые должны применять к ведьмам и колдунам наказания «наподобие тех, что заслуживают еретики»[374].

Понимание колдовства и ереси как различных явлений сохранилось в папском законодательстве на протяжении всего XIV в. Так, в письме от 17 июня 1336 г. Гийому, канонику Мирпуа и официалу Авиньона, папа Бенедикт XII перечислял все преступления, подпадающие под юрисдикцию Инквизиции. К ним относились «ересь, приверженность схизме, нанесение ущерба, заговоры, колдовство и другие преступления против веры»[375]. В 1374 г. в послании генеральному инквизитору Французского королевства Жаку де Морею Григорий XI вновь подтверждал, что «те, кто вызывает демонов и подвергает свою душу опасности» находятся в ведении Инквизиции, однако о том, чтобы считать их еретиками, здесь вновь не говорилось ни слова[376].

Документы из папской канцелярии также указывают, что уже с 1330-х гг. Инквизиция проводила отдельные процессы против лиц, подозревавшихся в занятиях колдовством, в ходе которых обвинение в ереси даже не упоминалось. Это были дела о «некромантии», «колдовстве и некромантии», «колдовстве, заговорах, нанесении ущерба, магических практиках и прочих гнусных преступлениях», «изготовлении восковых фигурок, крещенных [в церкви]», «вызове дьявола и посвящении ему в услужение себя телесно и духовно за вознаграждение»[377]. Как представляется, причина восприятия колдовства и ереси как двух различных преступлений крылась в самой сути этих, преследуемых Церковью, деяний. Если ересь, с точки зрения инквизиторов, заключалась в сознательном отказе от следования догматам католической церкви или в принадлежности к секте, доктрина которой была осуждена как противная христианской вере[378], то под колдовством понимались некие запрещенные практики (magicis artibus), производимые при помощи вполне материальных предметов, которые при удачном стечении обстоятельств могли быть представлены в суде в качестве неоспоримых вещественных доказательств вины того или иного человека. К последним относились тексты договоров с дьяволом, подозрительные жидкости и субстанции, предметы одежды, восковые фигурки и т. д., сами по себе подтверждавшие реальность происходящего. Не случайно в письме от 13 апреля 1336 г. Бенедикт XII требовал от Гийома, епископа Парижского, переслать в Авиньон «некие таблички» (quasdam laminas), при помощи