Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна

— Мария Сергеевна…

— Все в порядке.

Ничего не было в порядке.

Но произнести это здесь, в холле собственного бывшего дома, перед помощником мужа, рядом с чужим пальто, было бы слишком щедрым подарком для всех, кто ждал моей слабости.

Я пошла к лестнице.

На третьей ступени услышала женский голос:

— Мария Сергеевна?

Я остановилась.

Виолетта Дрозд вышла из гостиной.

В светлом брючном костюме, с идеально уложенными волосами, без лишних украшений. Она выглядела не как любовница, застигнутая в чужом доме. Она выглядела как женщина, приехавшая по делу и уверенная, что имеет право находиться там, где находится.

Вот это было хуже.

Если бы она вышла в халате, я, наверное, смогла бы разозлиться проще.

Но она вышла уместной.

Сдержанной.

Почти хозяйкой.

— Добрый день, — сказала она.

Я медленно спустилась на одну ступень.

— Добрый день.

Никита застыл у двери так, будто оказался между двумя поездами.

— Я не знала, что вы сегодня будете здесь, — произнесла Виолетта.

Ложь.

Очень вежливая.

Она знала. Может быть, Александр не сказал ей прямо, но в этом доме без его разрешения уже не появлялись случайно. Не теперь.

— А я не знала, что здесь будете вы, — ответила я.

Она чуть наклонила голову.

— У нас с Александром Николаевичем рабочие вопросы по фонду ветеранов. Нужно было срочно согласовать список приглашенных.

У нас.

Я отметила это слово и оставила внутри, как бумагу в папке.

— Конечно, — сказала я.

Виолетта сделала шаг ближе.

— Мне очень жаль, что все так вышло на юбилее.

Никита опустил глаза.

Я посмотрела на нее внимательно.

На ее спокойное лицо, безупречный тон, мягкую тревогу в глазах. Она была хороша. Не красивая глупая кукла, которую легко презирать. Нет. Виолетта была умна. Она понимала, что прямое превосходство сейчас опасно. Поэтому выбирала сочувствие.

— Что именно вам жаль? — спросила я.

Пауза.

Короткая. Но она была.

— Неловкость, — сказала Виолетта. — Генерал Романов поставил всех в неудобное положение.

— Всех?

— Вас прежде всего.

— А вы чувствовали себя неудобно?

Она улыбнулась чуть мягче.

— Конечно.

Нет.

Не чувствовала.

В тот миг, когда Романов назвал ее женой генерала, она не испугалась. Она успела улыбнуться. Не широко. Не торжествующе. Но я видела. В жизни женщины есть секунды, которые потом не вырезать из памяти никаким разумным объяснением.

— Я рада, что вы это пережили, — сказала я.

Никита кашлянул.

Виолетта не изменилась в лице, только глаза стали холоднее.

— Понимаю вашу реакцию.

— Сомневаюсь.

— Мария Сергеевна, я не ваш враг.

— А кто вы?

Она чуть выпрямилась.

— Человек, который работает с вашим мужем.

— Бывшим мужем.

Слово вылетело раньше, чем я успела его смягчить.

Формально Александр еще не был бывшим. Заявление только готовилось к подаче. Брак еще существовал в документах. Но внутри меня эта дверь уже закрылась.

Виолетта заметила.

— Насколько я понимаю, юридически…

— Насколько вы понимаете, лучше обсуждать с Александром Николаевичем ваши рабочие вопросы, — перебила я. — А не мой семейный статус.

Она замолчала.

Первой.

Это было маленькое, почти невидимое, но важное событие.

Я повернулась к Никите.

— Коробки есть?

Он словно очнулся.

— Да. Я подготовил. В спальне и в гардеробной.

— Спасибо.

Я поднялась по лестнице.

Каждая ступень знала мои шаги. На этой лестнице Олеся когда-то сидела в пижаме и ждала, когда мы с Александром вернемся с приема. Здесь я уронила коробку с елочными игрушками, и мы потом всей семьей собирали осколки. Здесь Александр однажды остановил меня, когда я спешила вниз к гостям, и поправил застежку на моем платье. Не резко. Почти нежно. Я тогда повернула голову, а он сказал:

— Ты сегодня красивая.

Это было много лет назад.

Так много, что воспоминание казалось чужим.

Спальня была открыта.

Я вошла и остановилась на пороге.

Ничего не изменилось.

И все изменилось.

Большая кровать с темным изголовьем. Серые шторы. Прикроватные тумбы. Ковер, который выбирала я. Картина на стене — морской берег в тумане. Александр сказал, что она слишком печальная, но я настояла. Теперь картина смотрела на меня как свидетель, которому надоело молчать.

На моей половине кровати лежали аккуратно сложенные пустые коробки.

Моя половина.

Даже сейчас я мысленно назвала ее так.

Я подошла к шкафу и открыла дверцу.

Платья висели ровными рядами. Вечерние, повседневные, строгие, летние. Часть я выбирала сама. Часть покупала под конкретные мероприятия. Часть дарил Александр — точнее, его помощник присылал сертификат в бутик, а продавщицы уже знали, что нужно «для Марии Сергеевны, что-нибудь достойное».

Я провела пальцами по тканям.

Сколько из этого было моим?

Темно-синее платье с юбилея висело отдельно, в чехле. Видимо, его уже почистили. В доме Царева вещи быстро возвращались в порядок. Даже если люди нет.

Я достала простую одежду: брюки, свитера, рубашки, белье, теплое пальто, удобные туфли. Вечерние платья оставила.

Не потому что они принадлежали Александру.

Потому что принадлежали той версии меня, которую он выставлял рядом с собой.

Я больше не знала, куда такую женщину надевать.

В первую коробку сложила одежду.

Во вторую — книги с прикроватной полки: сборник Цветаевой, старый роман с мамиными пометками, несколько книг по психологии, которые я покупала тайком от самой себя и так и не дочитала. Александр однажды увидел одну и сказал:

— Опять женские попытки найти проблему там, где ее нет?

Я тогда убрала книгу в тумбу.

Теперь положила сверху.

Пусть едет со мной.

В тумбе лежали мелочи: крем для рук, очки для чтения, блокнот, ручка, старый билет из театра, куда мы ходили с Олесей без Александра. На дне — конверт.

Я достала его и села на край кровати.

Мамины письма.

Не все. Часть я привезла сюда после ее смерти и так ни разу не перечитала. Боялась. В письмах мама была слишком живая, слишком честная. Она умела любить без мягкой лжи, а я тогда не была готова.

Первое письмо сверху начиналось: «Машенька, не забывай, что жена — это не профессия и не приговор».

Я быстро закрыла конверт.

Не сейчас.

Если прочитаю, не смогу продолжать.

В гардеробной на полке стояла малая шкатулка. Ее подарила мама на мое тридцатилетие. Темное дерево, внутри бархат. Там хранились не самые дорогие украшения, зато настоящие: мамины серьги с маленькими гранатами, тонкая цепочка, которую я купила на первую собственную премию до брака, серебряное кольцо без камня.

Шкатулка была на месте.

Я открыла ее и выдохнула.

Все лежало внутри.

Почти все.

Не было сережек с жемчугом, которые я надевала на юбилей.

Наверное, остались в ванной. Или их убрали после вечера. Я пошла туда.

Ванная блестела идеальной чистотой. Мои кремы стояли на полке. Рядом — новый флакон духов.

Не мой.

Тонкий, прозрачный, дорогой. Запах тот самый: цветочный, холодный. Как пальто внизу.

Я смотрела на флакон долго.

Потом открыла шкафчик. Сережки лежали в маленькой фарфоровой чашке. Рядом с ними — моя помада винного оттенка.

Та самая, которую Александр велел сделать бледнее.

Я взяла серьги.

Помаду оставила.

Потом вернулась в спальню и продолжила собирать.

В какой-то момент на пороге появился Никита.

— Простите. Вам помочь спустить коробки?

— Когда закончу.

Он кивнул, но не