Царь. Книга 3 - Никита Хорошев

пустил коня шагом, спускаясь к строительной площадке. Вблизи масштаб проделанной работы впечатлял ещё больше. Траншеи под будущие фундаменты образовывали строгие, огромные прямоугольники. Никаких пристроек вкривь и вкось, никаких заборов, поставленных «на глазок».

Центральная ось будущего поселения — широкая, уже просыпанная крупным щебнем улица — прорезала площадку насквозь, идеально прямая, как полёт стрелы. По обеим её сторонам зияли глубокие рвы под сточные канавы — я не собирался плодить здесь антисанитарию и грязь, от которой задыхалась столица.

Справа и слева от главной артерии, на равном удалении друг от друга, вырисовывались контуры будущих общежитий. Это были не тесные избы-пятистенки, а вытянутые, длинные фундаменты казарменного типа. За ними, отделённые чёткими промежутками — противопожарными разрывами, о которых в Москве никто и не думал, пока не выгорал целый район, — угадывались основания просторных трапезных, учебных классов, бань и складов.

Кубенский, нервно потирая шею, поравнялся со мной.

— Государь, каменотёсы ропщут да жалятся, — доложил он, указывая на группу мужиков, что укладывали тяжёлые бутовые камни на дно одной из траншей. — Привычны они хоромы да церкви по старине ладить. А твои-де дьяки с вервями мерными над ними стоят, да за всякий вершок кривизны по рукам бьют. Молвят мужики, отродясь тако не строили, бесовщина-де сие — по струне всё выводить.

— Пущай ропщут, да дело своё творят, — отрезал я, внимательно разглядывая качество закладки. Камень ложился плотно, залитый густым известковым раствором. Дробильщики с кувалдами явно не жалели спин. — Ибо здесь, Иван Иванович, не избы токмо рубятся. Здесь порядок новый куётся. Умы, кои зде обучаться будут, должны с младых ногтей зреть пред собой не кривые тыны да тупики гнилые, а стройность, точность и закон. Каковы строения, таковы и помыслы. Кривые улицы кривые мысли и думы родят. Прямые же линии — порядок.

Я остановил коня у самого края огромного, квадратного котлована, который в будущем должен был стать внутренним двором главного учебного корпуса. Рабочие, заметив моё приближение, бросали лопаты и валились в строительную пыль, но я не обращал на них внимания.

Мой взгляд скользил по геометрическим фигурам, вырезанным в плоти земли. Здесь, в этих выверенных траншеях, закладывался фундамент не только зданий. Здесь закладывался фундамент будущей управленческой элиты. Не девицы, которых Аграфена будет учить грамоте, счёту и селекции, не сыновья благородных, которых оторвут от местнических предрассудков и заставят изучать артиллерию, фортификацию и логистику, а костяк любого государства — управленцы среднего звена, инженеры, агрономы и учителя.

На реке, мерно покачивался сарай. Внешне это и был плавучий сарай. Остановив коня, я легко спрыгнул с седла, не дожидаясь помощи охраны. Мои сапоги коснулись твёрдой, сухой земли Даниловского. Поправив полы тёмного кафтана, покрытого слоем дорожной пыли, я направился к берегу.

Я стоял на широких дощатых сходнях, перекинутых с топкого берега на палубу, и сквозь подошвы сапог чувствовал низкую, мерную дрожь. То дрожало не дерево, то дрожала сама укрощённая река.

Передо мной на мутной волне тяжело покачивались два огромных, смолёных насада. Плотники и корабелы, выстроили всё в точности по моим чертежам. Суда стояли не вровень, а были стянуты мощными поперечными брусьями на манер клина, а сверху всё было обшито тёсом. Этого не было в чертежах и я даже с берега видел, что стены обрушатся при первом же полноценном запуске вала к цехам.

Я отвёл взгляд от воды и обернулся. За моей спиной, замерли в почтительном отдалении несколько мастеров и дьяков, отвечавших за работы на реке и берегу. Они смотрели на меня с тревогой и затаённым ожиданием, пытаясь угадать по выражению моего лица, доволен я или нет. Их самодеятельность могла стоить мне всего проекта. Гнев подступил к горлу, но я загнал его обратно. Здесь и сейчас в нём не было никакого проку. Нужна была лишь холодная, быстрая воля.

— Княже, — негромко произнёс я, не обращаясь ни к кому конкретно, но все поняли, что слова мои адресованы Кубенскому. — Вели разобрать сию обшивку. Дочиста. Исполнить же… Немедля.

Я не повышал голоса, но от его ледяного спокойствия по округе будто прошёлся морозный сквозняк. Рабочие, до этого переговаривавшиеся вполголоса, замерли. Кубенский на мгновение побледнел, но тут же взял себя в руки. Он коротко, по-военному, кивнул и развернулся к своим людям, выкрикивая отрывистые команды.

Застучали молотки, заскрипели выдираемые гвозди. Он за несколько мгновений организовал живую цепочку из плотников и грузчиков. Люди без лишней суеты, но с какой-то отчаянной скоростью, принялись разбирать злополучный сарай. Доски, снятые со стен и крыши, передавались из рук в руки и аккуратной стопкой складывались на берегу. Я молча наблюдал, как на моих глазах тает и исчезает нелепая постройка, открывая взгляду истинную суть механизма. Уже через четверть часа всё было кончено. Дерево, которое могло стать причиной катастрофы, теперь послужит добрую службу — его пустят на опалубку для фундаментов или поставят цех.

Всем вокруг открылось невиданное дело. Водяное колесо, стоящее прямо на реке. Теперь стало видно, что, образованный сшитыми клином насадами, широкий зев воронки жадно глотал речной поток, а перед ним раскрывался плетённый из ивы водозаборник. К тому месту, где меж бортами громоздилось само колесо, проход сужался втрое. Река, зажатая между гладкими деревянными боками, не имея иного выхода, с глухим рёвом ускоряла свой бег, превращаясь из ленивой глади в стремительную, тугую струю.

Я ступил на узкие, наспех переброшенные сходни, и они тут же отозвались под ногами мелкой, но ощутимой дрожью. Здесь, над самой рекой, гул потока был уже не просто рокотом, а низким, нутряным рёвом, от которого вибрировала каждая доска. Я медленно прошёл по широкому настилу, похожему на палубу диковинного судна, вросшего в речные берега, и разница в восприятии поразила меня. С земли моё сооружение казалось лишь хитроумной преградой, вставшей на пути воды. Отсюда же, из его сердца, я чувствовал себя почти повелителем стихии, которую сам же заковал в деревянный корсет и заставил служить своей воле.

Осторожно, будто пробуя на прочность каждый шаг, я дошёл до самого края, туда, где дощатый жёлоб сужался до предела, и заглянул в бурлящий провал. Воздух был тяжёл от мелко натёртой водяной пыли, а грохот стоял такой, что закладывало уши. Именно там, в средоточии всей этой ярости, и билось сердце машины.

Там, в пенящейся черноте, работало моё главное детище. Исполинское деревянное колесо в две с лишним сажени в поперечнике. С боков оно было наглухо закрыто сплошными дощатыми щитами. Ни единая капля воды не могла брызнуть в сторону, вся мощь потока оставалась запертой внутри механизма. А под самым колесом, скрытый под водой,