Смутное время - Николай Иванович Костомаров

пехота под начальством Яна Вейгера. Недалеко от Крылосовских ворот, против которых стоял литовский маршал, была яма для стока нечистот. Какой-то москвич-перебежчик явился к Новодворскому и известил его, что туда можно положить порох и таким образом взорвать стену. Новодворский осмотрел яму, затем поляки всыпали туда пороху.

В полночь с 2 на 3 июня, когда уже занималась летняя северная заря, поляки пошли на приступ. Первый полез на стену Стефан Потоцкий; по его приказанию жолнеры быстро бросились приставлять к стенам лестницы; сам предводитель показывал им пример и нес собственноручно лестницу. Этот приступ был сделан внезапно и стремительно: осажденные никак его не ожидали. В то же время немцы пехоты Вейгера с другой стороны приставили так же быстро лестницы к стенам и полезли по ним вверх. Русские подняли тревогу, скликали друг друга к оружию, звонили в колокола и бросились на стены. В Смоленске стены были тридцать локтей в ширину; на них было где разойтись и померяться. Завязался кровавый рукопашный бой на стенах. Русские работали усердно и кричали для собственного ободрения. Поляки подались, принуждены были сходить со стен. Их дело казалось тут проигранным и поправилось неожиданно. Когда русские, стоявшие на стенах, дружно и удачно сгоняли врагов со своих стен, вдруг вспыхнул порох, подложенный поляками в подстенную канаву. По одним известиям, его зажег своеручно Новодворский, бросив в яму, недалеко от входа канавы в Днепр, петарду; другие говорили, что осталось неизвестным, кто зажег его – поляки или московские люди[983]. Взорвало стены на тридцать локтей в длину и на двенадцать в ширину[984]. Пораженные неожиданным взрывом стены, русские пришли в панический страх, оставили стены и валы и метались в беспорядке. Они никак не думали, что с этой стороны можно было подложить мины и сделать взрыв. Вслед за тем Дорогостайский и Новодворский бросились во вновь сделанный пролом, но увидели, что через него нельзя пробраться за грудами разметанной стены и вала, и повернули на Княжеские ворота. Жолнеры разбили разметанные кучи земли и бревна, которые загораживали дорогу к воротам, пробили ворота и вломились в город. В это время сам главный предводитель Потоцкий, стоявший на западной стороне против того места, где прежде была проломана стена, бросился в глубокий ров; жолнеры его быстро перелезли этот ров, с великим трудом взлезли на высокий вал и, не встречая отпора, очутились в городе. Вдруг загорелась башня, стоявшая близ Княжеских ворот; в башне был порох, огонь скоро дошел до пороха: башню взорвало, и тотчас же загорелись близстоявшие дома. Пожар распространился по городу с чрезвычайною быстротою. Загорелись другие три башни из семи, стоявших по стене, примыкавшей к реке, на северной стороне крепости; с грохотом падали стропила и кровли. Дорогостайский приказывал тушить пожар, обещал награду, но это было невозможно. Русские сами зажигали дома, чтоб не доставалось имущество победителям. К тому же поднялся сильный ветер – пламя достигло до архиерейских палат; там были сложены и деньги, и имущество жителей и служилых и уездных людей; там было много узорочья, и золота, и одежд… и в погребе 150 пудов пороха. Толпы народа бежали в соборную церковь. Владыка смоленский Сергий во всем облачении стоял перед престолом и гласно молился за души погибших и готовых погибать. Тогда русские, видя, что все уже пропадает, зажгли пороховой склад под домом владыки. Владычние палаты с громом полетели на воздух, треснула и отвалилась одна стена в соборе; кое-какие поляки, гнавшиеся за русскими, были ранены, иные погибли; жолнеры ворвались в полуразрушенные стены собора; там, среди развалин и дыма, лежала, склонив головы, толпа народу, женщин и детей; над ними стоял в царских дверях в блестящем облачении владыка. Враги были поражены его видом; он был прекрасен, с белокурыми волосами, с окладистою бородой. Первая ярость прошла, поляки не стали более умерщвлять никого; но сами русские, предводимые священниками и монахами, бросались в огонь, решаясь лучше погибать, чем терпеть поругание и унижение от победителей. «Где Шеин?» – кричали поляки. Им указали на одну башню. Там заперся Шеин с женою, с сыном-дитятею, с товарищем своим, князем Горчаковым, и с несколькими дворянами. Толпа немцев бросилась на эту башню, русские побили их. Тогда сам Стефан Потоцкий приблизился к башне и звал Шеина на объяснение. Шеин показался наружу с сыном. Потоцкий уговаривал, чтоб он пощадил свою жизнь. Не столько сам Шеин, как другие, с ним бывшие, решились сдаться. Шеин сошел и отдал свое оружие, за ним то же сделали и другие.

Четырнадцатого июня были представлены пленные торжествующему королю[985]. Вместе с тем Дорогостайский представлял королю отличившихся при взятии крепости. Кроме таких, которые беспрестанно досаждали королю требованием жалованья, были также служившие без жалованья, которые, в надежде получить староства и каштелянства, прибыли служить бесплатно для славы Речи Посполитой и распространения католической веры; между ними обратил тогда на себя внимание один мальтийский кавалер; когда его представили Сигизмунду, он сказал, что не хочет никаких наград, кроме королевской милости к ордену, к которому он принадлежит. Шеина приняли сурово, и ему, как преступнику, дали вопросные пункты. Преимущественно хотели узнать – с кем он был в умышлении, в сношениях, в совете. Шеин ничего не говорил. Архиепископ Сергий и товарищ Шеина, Горчаков, как видно, выгораживали себя перед победителями и говорили, что они советовали ему сдаться; Шеин показал, что от Горчакова он ничего не слыхал, а Сергий хоть и сказал ему как-то раз, что уж не сдаться ли им, но на это не было обращено внимания, и после того архиепископ ничего не говорил подобного. На вопрос: что бы он делал, если бы отсиделся в Смоленске, Шеин отвечал: «Я всем сердцем был предан королевичу, а если бы король сына на царство не дал, то, так как земля без государя быть не может, поддался бы к тому, кто был бы царем на Москве». Между тем Сигизмунд не оценил прямоты его: допрос сопровождался пыткою. Поляки думали, что в Смоленске остались сокровища, и хотели от него дознаться, но ничего не добились. После пытки его отправили в Литву в оковах, разлучили с семьею; сына взял себе король, а жену и дочь – Сапега[986]. Впрочем, впоследствии судьба его улучшилась. Он сошелся с Новодворским, главным виновником взятия Смоленска: оба оценили друг друга и сделались друзьями.

Несмотря на то что город был весь поврежден взрывом, поляки, однако, нашли в нем значительные запасы съестного: овса, ржи, гусей, кур, павлинов, поросят и, к удивлению победителей,