Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

с которыми автор встречался в жизни (Бунин, Зайцев, Вяч. Иванов, Белый, «Серапионовы братья», Леонов и многие другие), а также статей и о тех своих вечных собеседниках, которых он знает только по книгам (Достоевский, Толстой). Это только отчасти — воспоминания; и отчасти — литературная критика. Объединяющая все эти «встречи» внутренняя тема и основная ее реалия — память.

Магический жест искусства, утверждает Степун — память: «Конечно, не та «вечная память», о сотворении которой молится церковь при отпевании умершего, но все же таинственно связанная с нею. В сущности каждый подлинный художник — творец вечной памяти и заклинатель смерти; великое подлинное искусство — прообраз и предвосхищение в земных условиях последней мистерии, обещанной нам, мистерии воскресения наших неустанно во времени умирающих дней к вечной жизни в преображенной плоти» (стр. 90; о том же говорится на стр.200).

Едва ли можно было бы дать какое–то окончательное, исчерпывающее определение понятия и образа памяти, таинственной Мнемозины. Понимание, подходы к этой реалии могут быть разные. Так, память — главная действующая сила в романе Марселя Пруста, в его книге «В поисках утраченного времени». Пруст воскресения мертвых не чаял, но верил в какую–то победу памяти над временем, даже над смертью. Его внимание, гениальное внимание, сосредоточено не столько на объектах, сколько на себе самом, субъекте — агенте памяти. Естественной, духовной или какой–нибудь другой иерархии вещей в прустовском мире нет. Для него пирожное, съеденное в детстве, дамские моды 90–х годов или неправильные обороты речи равноценны, одинаково существенны, если только ему удавалось выловить их из реки времен и воплотить в «письменах».

Другой подход к прошлому у Гёте, верившего в иерархию вещей, как натуральную, так и культурную, а также и в реальность объектов памяти. В «Dichtung und Wahrheit» 425 Гёте выбирает — отбирает в прошлом все существенное, в большей или меньшей степени связанное с древом жизни, с его тайнами, или же то, что определяет культуру (в путешествии по Италии).

Линия Степуна, несомненно, гётевская, но вместе с тем и его собственная, ни на какую другую не похожая, линия жизни, которая широко и причудливо разветвляется и в другой, мне кажется, самой замечательной его книге: «Бывшее и несбывшееся». По признакам жанровым эта книга — мемуары, но источник вдохновения автора — все та же творческая память, а не воспоминания, оживляющие, но не воскрешающие прошлое.

Г. В. Адамович писал, что Степун по своему складу «человек, конечно, «Достоевский», а не «толстовский»». Едва ли это так. Степун — русский и православный вариант «гётевского» человека, который всю свою жизнь писал свои «Dichtung und Wahrheit», на языке очень своеобразном, выразительном, совмещающем обороты книжные с живостью разговорной речи. Многие его приговоры запоминаются: Белый «был существом, обменявшим корни на крылья»; писания Л. Андреева — «плод эпохальной наглости («Капитанская дочка надоела, как барышня с Тверского бульвара»)»; «Алексей Толстой пишет (да простится мне это сравнение), словно отрыгивает». Его стиль совмещает «худощавую» (по выражению Гоголя), германо–философскую терминологию с веселым русским балагурством.

Достоевского Степун очень ценит, увлекается его героями–идеями, но, вопреки Адамовичу, ему не сродни. В нем нет того нерва Достоевского, той его жилки, которая очень у многих билась и все еще бьется. Так, мертвая девочка из кошмара Свидригайлова «ожила» у Зинаиды Гиппиус в самых ее декадентских стихах о девочке в сером платьице. Блоковская Незнакомка возникает из «распивочной» атмосферы Раскольникова, Версилова, Ивана Карамазова. В философии Бердяева заостряется «достоевская» апология Бога — любящего, но не всемогущего. Альбер Камю до самой своей смерти проспорил с Кирилловым… Они все, хотя и очень разные, были люди «Достоевские»!

Степун, философ немецкой выучки, всегда учитывал ограниченность германского идеализма, никогда вполне не доверял диалектике. Его, как и Гёте, всегда тянуло ко всему первичном, к корням, к бытию, еще себя не осознавшему, но питающему жизнь, и сердце, и ум. Этот гётевский путь — неожиданно, но вполне закономерно — приводит Степуна к Бунину художнику, по шиллеровской терминол огни, «наивному», мало и слабо рефлектирующему, но причастному тайнам бытия и жизни, тайнам похоти и смерти, любви и памяти. Степун стремится уяснить, осмыслить то, что Бунин подслушал у природы не только в плане физическом, но и в плане метафизическом, в «Жизни Арсеньева» или в «Митиной любви». Именно этим объясняется «роман Степуна с Буниным», который отрицал, презирал всю ту московскую среду, в которой Федор Августович жил — поэзию «модернистов», религиозно–философские искания и многое другое.

Казалось бы, Степуна должен был привлекать Лев Толстой, «человек громадной биологической силы». Но очень уж его отталкивает рационализм и морализм Толстого–проповедника. Именно поэтому он, мне кажется, слишком увлекается спором с Толстым и очень уж легко разбивает его доводы! О толстовском «тайновидении плоти» он только упоминает. Но это не упрек. Все встречи Степуна — творческие; он волен выбирать близкое, понятное, живое у всех тех, с кем он встречался. Бунин ему ближе «биологического» (но и метафизического) Толстого, и не потому ли, что бунинское внимание сосредоточено на природе, на корнях древа жизни, а не на отношениях природы и человека, как у Толстого, Тургенева (стр. 99).

Антипод Бунина (но и Степуна) — вдохновенно–оживленный, выплясывающий философию и странно отсутствующий, даже несуществующий Андрей Белый! Но чем–то он Степуна привлекает, почти завораживает, и по выразительности и законченности очерк, ему посвященный, особенно удался Федору Августовичу. Белый, по собственному своему признанию, безвесый, никакой, чудесно неожиданно воскресает и живет в памяти Степуна: он хорошо виден, слышен и даже осязаем.

Замечателен очерк, посвященный встрече с другим человеком гётевского склада — Вячеславом Ивановым. Степун прекрасно излагает уже забытое учение В. Иванова о символах. Ему удалось разъяснить и приблизить к нам этого, психологически наиболее отдаленного от нас, «столпа символизма». Все же в наше время мало кого восхитит, вдохновит «пиршественная игра духа» Вячеслава Иванова. Его пророчества о наступлении органической «хоровой» эпохи кажутся измышлениями книжника, «пирующего» в кабинете или в музее. Степун прав, утверждая, это эпические мечтания В. Иванова осуществились «в весьма злой дьявольской перелицовке…» (стр. 151), в большевизме, в фашизме. Замечу: не так давно была переиздана малоизвестная автобиографическая поэма В. Иванова «Младенчество»; и в ней неожиданно приоткрывается другой, не «книжный» В. Иванов — поэт и человек. Кроме того, в прошлом году в Оксфорде в «Кларендон Пресс» вышла замечательная книга поздних стихов Вяч. Иванова «Свет вечерний», о которой надо говорить особо.

Очень удачен очерк, написанный к юбилею Б. К. Зайцева. В его лиризме, пишет Степун, «больше вздоха, чем стона. Печаль его светла». Характеристика — краткая, верная, убедительная.

Последний очерк, кажется, самый ранний, посвящен советской литературе 20–х годов. Здесь Степун очень выделяет молодого Леонова, писателя, ему очень близкого. Но он высоко