Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

главу МВД Пуго. Его нет на даче, позже они находят его адрес, долго звонят в дверь. Им открывает престарелый тесть министра. Войдя внутрь, они обнаруживают, что Борис Пуго и его жена Валентина покончили с собой. Он оставляет записку: «Совершил совершенно неожиданную для себя ошибку, равноценную преступлению…».

Это не единственное самоубийство по итогам путча. После этого начинается целая эпидемия самоубийств, которая многим покажется странной. 26 августа посреди ночи в окно своей квартиры выйдет управляющий делами ЦК КПСС Николай Кручина, довольно близкий к Горбачёву человек. Он оставит две записки. «Я не преступник и заговорщик, но я трус», — говорится в одной из них.

Через полтора месяца с балкона собственной квартиры упадет его предшественник на этом посту, Георгий Павлов.

Но, наверное, самой странной будет смерть маршала Советского Союза Ахромеева, советника Горбачёва и бывшего начальника Генерального штаба.

19 августа, узнав о создании ГКЧП, он прервал отпуск, который проводил с женой и внучкой в Сочи, и прилетел в Москву. Надев маршальский мундир, он пришел к Янаеву и предложил ему свои услуги. 20 августа Ахромеев съездил в Министерство обороны. Вернувшись в Кремль, сказал секретарше, что всё плохо, и попросил принести для него раскладушку, так как решил остаться на ночь на работе.

22 августа Ахромеев написал личное письмо Горбачёву. 24 августа утром он пытается повеситься на шнуре, привязав его к оконной раме, но штур обрывается. После этого он целый день работает, разговаривает с коллегами и секретаршами. А вечером вешается еще раз. На его столе будет найдено шесть предсмертных записок. В одной из них написано: «Не могу жить, когда гибнет мое Отечество и уничтожается все, что считал смыслом моей жизни. Возраст и прошедшая моя жизнь мне дают право из жизни уйти. Я боролся до конца».

Железный Феликс

22 августа — исторический день. Все в Москве понимают, что прежняя — страшная, несправедливая, бедная и несвободная — жизнь закончилась, что теперь начнется что-то новое. Это день триумфа. День, когда никто на самом деле уже не понимает, что делать дальше.

Сначала днем собирается митинг около Белого дома — с триумфальными речами победителей. Выступают и Борис Ельцин, и Гавриил Попов, и Александр Яковлев, и Эдуард Шеварднадзе. Горбачёва нет, он не приехал.

«Просто грубая ошибка… — пишет в дневнике Черняев. — Занимался вместо этого сочинением указов [о назначении новых министров]… Впрочем, может, они так «договорились» с Ельциным, который не хотел ни с кем хоть каплей делиться победной славой».

От Белого дома толпа перемещается к Старой площади — раздаются призывы взять штурмом здание ЦК КПСС. Но московские власти, чтобы не допустить этого, решают увести людей с площади и запускают слух, что неподалеку, на Лубянке, сносят памятник Феликсу Дзержинскому.

Этот памятник на тот момент воспринимается как главный символ советских репрессий. Дзержинский — легендарный создатель советской тайной полиции, которая при нем называлась ВЧК, потом ОГПУ, после его смерти стала называться НКВД, а потом КГБ. Он советский святой. О нем даже в советских учебниках было написано, что он был безжалостен к врагам революции и организовал красный террор. Дзержинский умер еще в 1926 году, то есть до начала сталинских репрессий, поэтому его имя в СССР никогда не было табуировано, а его преступления не были разоблачены на ХХ съезде партии. Наоборот, именно в разгар оттепели, в 1958 году, ему поставили памятник напротив здания КГБ на Лубянке. Как и Ленин, Дзержинский вплоть до перестройки считался «рыцарем революции», человеком «с холодной головой и горячим сердцем» и, конечно же, был кумиром всех сотрудников КГБ. Поэтому теперь, с провалом заговора ГКЧП, Железный Феликс выглядит как подходящий символ, который должен быть повержен.

Сначала манифестанты пытаются организовать снос памятника Дзержинскому собственными силами: тросом его привязывают к автобусу и пытаются сдвинуть. Милиция наблюдает со стороны и не вмешивается. При этом высказываются предположения, что 11-тонная статуя, если упадет c высокого постамента, наверняка кого-то убьет: она полая внутри, значит, может расколоться на куски. Тогда замглавы Моссовета Сергей Станкевич залезает на крышу автобуса и в громкоговоритель просит собравшихся не торопиться. Он говорит, что городские власти сейчас все организуют и памятник демонтируют.

Толпа ждет. Техника все не едет. Возникает идея пойти на штурм здания КГБ, сотрудники которого сидят внутри и следят за тем, как толпа планирует свергнуть памятник кумиру. Все двери забаррикадировали, сотрудники вооружены, но будут ли они сопротивляться, если толпа пойдет на штурм? Станкевич кричит в мегафон: «Те, кто призывает к штурму, — агенты КГБ, задержите их!»

Чтобы каким-то образом удержать толпу от взятия русской Бастилии, Станкевич звонит главному режиссеру театра «Ленком» Марку Захарову, просит его отменить спектакль и прийти с труппой на площадь, чтобы развлечь толпу. Действительно, вскоре появляются актеры, которые до позднего вечера читают стихи.

Уже затемно подъезжает техника, памятник аккуратно снимают с постамента, грузят на платформу и везут к новому зданию Третьяковской галереи.

Солженицын со всей семьей — с женой и сыновьями — не может оторваться от телевизора, он смотрит по СNN трансляцию из Москвы:

«Когда увидели мы по телевизору, как снимают краном… треклятого Дзержинского — как не дрогнуть сердцу зэка?! — напишет он в воспоминаниях. — <…> …я ждал, я сердцем звал — тут же мятежного толпяного разгрома Большой Лубянки!.. Без труда бы разгромили, и с какими крупными последствиями, весь ход этой «революции» пошел бы иначе, мог привести к быстрому очищению, — но амебистые наши демократы отговорили толпу — и себе же на голову сохранили и старое КГБ, и КПСС, и многое из того ряда. <…> Мне казалось (короткие сутки): такого великого дня не переживал я за всю жизнь».

Министр иностранных дел России Андрей Козырев через несколько дней спросит у Ельцина, не жалеет ли он, что протестующих, собиравшихся взять штурмом здание на Лубянке, остановили. Ельцин тверд: «КГБ — единственная работающая структура, оставшаяся от старого режима. Конечно, она была преступна, как и все остальные. Но, если бы мы ее разрушили, могли бы получить полный хаос», — отвечает Ельцин. «Дзержинский вас бы первым арестовал, потому что вы разрушили Советский Союз», — отвечает министр иностранных дел.

Сам Козырев спустя годы будет очень жалеть, что здание КГБ в тот день не взяли штурмом: «Это была прекрасная толпа, сторонники демократии, они никого бы линчевать не стали. Зато все эти архивы были бы раскрыты. Это был уникальный шанс — и он, увы, был упущен».

Демонтаж памятника Дзержинскому организует 33-летний Василий Шахновский, еще недавно инженер, потом ставший депутатом и теперь работающий управляющим делами мэрии Москвы. Он позже будет рассуждать, что примерно на этой стадии произошла смена поколений.

«Поколение шестидесятников вдруг отошло на второй план. Из-за понимания сложности задач никто особенно не рвался. Настало время управлять, а у нас людей с жизненным опытом было два с половиной человека. Поэтому на первый план вышли или жулики, или в хорошем смысле отморозки. А идеалисты-шестидесятники нас кинули ⓘ».