Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

том, что приезжала мать, а он не вышел к ней навстречу, не повидался, отсиделся на завалинке, в конопле, и приготовился выслушивать справедливое, хоть и тягостное осуждение. Но Надежда Павловна человек была мудрый, подумала и сказала, что возможность и, наверное, необходимость встречи не уйдет из памяти и из сердца, она неизбежна… будешь работать, встанешь на ноги и тогда если не она к тебе, так ты к ней наведаешься — мать ведь. Тогда и решите, как чему быть. Но сам в будущем не повтори родительских ошибок… А бабушку береги, жалей, помогай ей.

И Толя часто будет удивляться и восхищаться своей бывшей учительницей, любить ее и помнить о ней всегда, как помнят многие-многие ее ученики, пишут ей письма, из армии, из разных концов страны, где учатся в институтах или живут, спрашивают у нее совета, делятся сокровенным, у нее учатся жить…

Как бы все было, не окажись у него учительницей Надежда Павловна?!

У Толи появились друзья, он познакомился с Лизой — медсестрой из поликлиники, сам повеселел нравом, с шуткой принимал бабушкину воркотню. Иногда приходили к нему знакомые ребята, и Толя с ними хозяйничал в небольшом бабушкином подворье. Они отремонтировали в бане пол, заменили ломаное стекло в оконце. В другой раз чинили ветхую изгородь, как-то вскопали весь огород…

Бабушка по привычке скрывала радость, несердито ворчала, что конец гряды в углу истоптали, что землю с обуток ладом не соскребли, обколотили ее у порога и теперь грязь в избу тащится, а давно ли мыто… Однако варила картошку, накладывала в синюю эмалированную чашку с белым нутром квашеной капусты, резала хлеб, с пристуком ставила бутылку постного масла и ждала, когда работники, управившись с делом, сядут за стол.

А работники — народ веселый, жоркий (иногда бабушка, глядя на них, качала головой и без осуждения, а даже как бы хвалила их за отменный аппетит, говорила вроде бы про себя: «Ну и жорки парни! Топорище посоли да свари — съедят, не подавятся…») — съедали и картошку и капусту, затем пили чай, напаренный с сушеной малиной, курили, рассевшись на крыльце. И бабушка где-нибудь поодаль усаживалась, слушала разговоры, иногда вовсе ей непонятные: про сессию, про хвосты, про конспекты, тихо смеялась, когда парни закатывались от смеха и задирали ноги, весело о чем-то споря. И после, притворив за ними калитку, не сразу уходила в избу.

Толя, особенно с тех пор, как познакомился с Лизой, вечерами часто уходил из дома и долго не возвращался. Но как бы поздно он ни приходил, заставал бабушку не в постели. То она сидела у стола, сложив натруженные руки на пестренькой клеенке, глядела в темное окно, то перебирала — «сортировала» высыпанные из старого берестяного туеска пестрые пуговицы, то теребила шерсть или куделю, чтоб напрясть ниток на носки. Пока Толя раздевался, умывался, пил чай или хлебал окрошку, бабушка наблюдала за ним неотступно, все глядела и глядела на него, иногда глядела и тихо плакала… Толя уже заметил происшедшие в бабушке перемены: что-то в ней изменилось, угасло, шумливость ее как бы выветрилась, и все в ней не то успокоилось, не то смирилось. Он не понимал: отчего? Затем решил, что все это началось с тех пор, когда он сказал ей, просто так, без определенности, что вот отслужит в армии и они с Лизой, может, поженятся, что она хорошая девушка, и тогда, наверное, станут жить отдельно — здесь же мало места троим, да и Лиза непривычна к таким условиям, и шутя заключил, что тогда-то уж ей, бабушке, не на кого будет ворчать!.. Но заметил как бабушка насторожилась, принялся ее успокаивать, что не скоро это еще будет. А вообще, если у них будет благоустроенная квартира, так и она с ними сможет жить, коль пожелает. А пока, — он потрепал легонько бабушку за плечи, — как жили, — сказал, — так и будем жить… что он ее подразнить решил…

— Да доведись до меня, — сказала она, — и дня бы жить не стала в этой сарайке! Мне-то уж век здесь доживать, а молодой жене, такой красивенькой да худенькой… Если доживу до той поры, так вам и скажу, как сейчас: ступайте с Богом! Живите, как полагается. Людей не смешите — без вас есть кому…

Поговорили тогда Толя с бабушкой про женитьбу да вроде и забыли. Но вот стала бабушка часто плакать, глядя на него, молча, без упреков или жалоб, а так: глядит и плачет…

Однажды Толя не выдержал и спросил:

— Бабушка, в чем дело?

— Как я била тебя, дорогой ты мой внучек!.. Как била… Ты мне никогда этого не простишь… Помирать стану — казниться буду, — горестно отозвалась бабушка.

Вскоре бабушка действительно умерла. В субботу вечером она сходила в баню, после ужина долго шептала молитвы, стоя на коленях перед образами, легла спать и… не проснулась.

Толя, убитый горем, растерянный, занятый хлопотами, еще не верил, что бабушки уже нет и никогда не будет. Лишь потом, когда стоял на коленях на краю могилы и слезы его обливали ее холодные щеки… в эти минуты перед ним прошла вся его жизнь… И еще эти слова: «Я так тебя била, дорогой внучек!.. Так била… Ты никогда мне этого не простишь…»

— Эх ты, бабушка, бабушка! Мне не прощать, благодарить тебя надо… — Толя припал губами к холодному лбу бабушки. — Спи спокойно… — Поднялся, взял в горсть земли, кивнул мужикам, державшим крышку, чтоб закрывали, первым бросил в могилу земельки, когда опустили гроб, пересилил слезы и тихо, клятвенно произнес: — Я тебя никогда не забуду!..

Ее судьбы мне не узнать

Спала в пыли дороженька широкая.

Набат на башне каменной молчал.

А между тем сгорало очень многое,

Но этого никто не замечал…

Н. Матвеева

На вокзале было многолюдно и шумно. Возле билетных касс небольшие очереди, в пять-десять человек. На широких, многоместных вокзальных скамьях, накрепко прикрепленных к полу, сидели пожилые и не очень люди; на мягких рюкзаках или на подстеленной одежде спали дети; люди в ожидании поездов ходили туда-сюда, подходили к справочному окну, рассматривали витрины киосков, грудились у буфета. Пахло карболкой. Все, как всегда, как, наверное, на всех вокзалах.

Невдалеке от входа веселой кучкой толпились девчонки, тоненькие, почти все одинакового роста и возраста — лет десяти-тринадцати. Они о чем-то оживленно разговаривали, иногда смеялись или спорили. То ли гимнастки, то ли фигуристки.

Напротив двери, с краю на скамье, сидела