Девочка на шаре - Вадим Иванович Фадин

настроение демонстрантов: через несколько минут тем предстояло, пройдя под акведуком, потерять силу толпы и, значит, влияние на сюжет; он знал, что сколько народу ни пройдёт на ту сторону, там будет безлюдно, однако вышло так, что не прошло нисколько: увидели приготовленный пьедестальчик и сгрудились подле, так что на дальней стороне безлюдно не стало, а осталось. Соответственно и маленькая бабадаевская толпа осталась толпою и затеяла, по природной склонности, митинг. По проекту Бабадаева фигуре следовало восстать перед аркой, указывая через неё рукою на вторую, пока тщательно оберегаемую от обсуждения, часть композиции, но большевик с ленточками, по незнанию усмотрев в такой позе – спиной к народу – нелепость, потребовал повернуть монумент к пустырю – хотя и не проведал ещё о Гайдар – парке. Публика горячо поддержала его (кто ради порядка, кто – для интриги), скандируя: «Ли – цом, ли – цом!» – и Бабадаев спас положение лишь случайно: беспомощно сославшись на утверждённый проект. Кем, чем, когда утверждённый – уточнять не понадобилось, это слово само по себе оказалось волшебным, и люди, уже готовые было к бунту, теперь кинулись помогать.

Назад они, включая нарочно мешкавшего фотографа, уехали на освободившейся платформе – тракторист торопился, – а Бабадаев, оставшись в одиночестве, перешёл на вторую, скрытую за кустом площадку, где из припрятанных загодя заготовок быстро собрал изящное сооружение в виде буквы Г – классическую виселицу. К ней и простёрлась рука палача, который при жизни работал другими орудиями, но теперь либо изменил привычки с возрастом, либо просто указывал нищим последователям путь, более для них экономный.

Светало быстро, и Бабадаев опасался, что его обнаружат раньше времени. К окраске статуи он приступил уже при солнце – мазал её чёрной краскою, чтобы не блестела; виселица же была окрашена ещё накануне, дома. Никто ему не помешал, и, оглядев своё произведение с земли будущего парка, автор увидел, что оно хорошо – не бросается издали в глаза, не докучает вблизи и вместе с тем разумно замыкает пространство, давая понять, что крамольные разглагольствования прекрасны, но всему на свете есть предел. Фигура недвусмысленно приглашала экскурсантов познакомиться с прописным Г, но стоило бы им поддаться, как, по мере приближения, сначала статуя, а затем и буква потерялись бы, не вынеся соперничества с римской громадой. В таинственных кущах терялись бы и прошедшие под аркой ораторы парка, словно не было вовсе на свете ни их, ни города, а существовали только ядовитая речка и кусты, за которыми кто – то кого – то подстерегал.

С лёгкой душой Бабадаев побрёл восвояси.

До открытия парка – с трибунами, кассами тотализатора, пивными и общественными туалетами – оставались ещё месяцы, а пока что утром на пустырь (или заливной луг) пришли жители выгуливать собак. Забредшие за акведук не обратили внимания на новые предметы, но прочие, стоя от нечего делать на пешеходном мостике, углядели вдалеке виселичку с понурым телом Бабадаева.

Похороны меня

Вышло так, что умер я, не дождавшись славы, отчего в день похорон был в смятении, не понимая, сокрушаться ли о прошлом, о будущем ли. С настоящим обстояло проще, из – за его неспособности изменяться, как к нему ни относись; оно, к тому же, изобиловало неожиданными подробностями, которые следовало запомнить, потому что такие вещи случаются раз в жизни.

Сама по себе известность никогда меня по – настоящему не интересовала, теперь же наша с нею разобщённость обернулась тёмною стороной, и Дом литераторов отказал в помещении для панихиды. Это – проза смерти, и о ней не стоило бы говорить, когда бы не очевидные для моей карьеры последствия. Будь гроб выставлен в писательском клубе, в траурный зал могли бы заглянуть на огонёк, по пути в ресторан, какие – нибудь важные лица – глядишь, к слову и слово за слово, договорились бы об издании моих сочинений. Так нет же, прощание с телом состоялось в больничном морге, в нелепом, похожем на бокс гаража отсеке, где совершенно исключались нечаянные встречи неблизких покойному людей. С близкими же как раз происходило непредвиденное.

Плача получилось предостаточно. Женщины способны плакать даже на похоронах посторонних, куда попадают по обязанности, и щедрые слезы новоиспечённой вдовы никого не удивили. Точно так же никого, кроме вдовы, не удивила печаль нескольких неизвестных здесь дам, неведомо как прознавших о церемонии; кроме одной, все они в своё время были связаны со мной лишь платоническими узами, но близки мне более прочих. Совсем не в такой обстановке я хотел бы с ними встретиться; предваряя протесты нашедших тут плоскую шутку, спешу заявить, что оскорблён пренебрежением к своей последней воле: вопреки моим многим, когда между строк, а когда и прямым пожеланиям, меня не стали отпевать в церкви (дети, правда, пытались настоять, но не сладили с большевистским напором старших). Вообще, всякие похороны следует устраивать до смерти, чтобы усопший имел возможность проследить за исполнением собственных распоряжений;

я, например, не только заказал бы церковную панихиду, но и похлопотал бы о месте на деревенском погосте, и отверг бы мраморную плиту в пользу креста. Главное же – я быстро, по горячим следам, добился бы посмертного издания хотя бы избранных своих работ, ведь кончина писателя – самый благоприятный момент в его биографии. Кроме меня самого, сделать это оказалось некому: при жизни я не сумел назначить себе душеприказчиков, наследники же не годились для такого дела никоим образом, оттого что моё сочинительство считалось в доме блажью, и теперь, избавившись от него самым радикальным путём, семья жаждала общепринятого покоя.

Не будем говорить о вдовах, но вспомним, что между женщинами считается более достойной та, чей муж богаче; никакие их или их супругов добродетели – ни ум, ни, тем паче, таланты – в расчёт не принимаются (так в армии шофёр генерала всегда стоит на голову выше полковничьего шофёра). Поэтому нечего искать сподвижниц среди жён, поэтому и не будем говорить о вдовах. Незавиден удел быть женой неизвестного писателя, вдовой – тем более, и такие женщины предпочитают стыдливо умалчивать о профессиях своих супругов, последние же иногда так до конца жизни и не понимают, как навредили себе, заключив брачный союз. Вообще, браку напрасно придаётся преувеличенно мистическое значение – как, впрочем, и похоронам. В действительности похороны – это лишь досадное нагромождение непривычных забот и расходов. Чтобы избавиться от негодной вещественной оболочки бывшего члена семьи, надобно соблюсти множество условий и условностей; в том же, что попутно делается для сохранения следов отлетающей души,