Бывшие. Кредит на любовь - Саша Девятова

как Вольский сидит возле дивана прямо на полу (это я поняла по сбившемуся на пол пледу и стоящему рядом стакану с остатками виски или коньяка) и бросает в угол, где стоит шкафчик-бар, толстостенные стаканы, пустая коробка из-под них стоит рядом, сами же стаканы валяются в груде стекла и пролитого алкоголя.

Мучился или развлекался? А может, на фоне алкоголя крышу сорвало? Агрессия и взрывной характер этому мужчине свойственны.

Осторожно перемещаясь в сторону кухни, внимательно смотрю себе под ноги. Наступить на стекло снова не хочется. Когда дохожу по ковру до кафельного покрытия помещения для приготовления и принятия пищи, вообще выпадаю в осадок. Здесь ещё хуже, чем в гостиной, с тем лишь отличием, что горы осколков не только из стекла, а ещё и из керамики. На полке и в сушилке нет ни единой живой тарелки и чашки.

Да, Лёша... Похоже, несладко тебе было.

Больше здесь ничего не смотрю, клининг заказывать однозначно придётся, сама я с этим не справлюсь. Решительно иду к спальням, собираю все его вещи в найденный здесь же чемодан и спортивную сумку. Кроме одежды и нескольких книг, здесь ничего личного. Даже тот блокнот с надписью «долги» не нашла, видимо, он его сам утилизировал.

Окей, вещи определю пока к себе, потом придумаю, что с ними делать. Устала — ужас как. Домой хочу.

Вызываю по адресу такси, выволакиваю из пентхауса вещи Алексея и спускаюсь на лифте. Звонить в клининговые компании буду уже завтра. Сегодня голова раскалывается от обилия действий и мыслей. Хочу одного: таблетку и спать.

глава 23

Вещи Алексея в прихожей стоят как обвинительный столб. Чемодан и спортивная сумка, привезённые из пентхауса, не распакованы. Сначала я думала, что выброшу их, потом хотела отдать адвокату Вольского. Но руки не поднимаются ни на то, ни на другое. Вещи просто стоят у стены, и я обхожу их стороной, будто они радиоактивны. Каждое утро я на них натыкаюсь. Каждый вечер они напоминают, что часть жизни человека, который вторгся в мою жизнь, теперь физически в моей квартире.

Одним вечером я вдруг вспоминаю про адрес прописки Алексея, который фигурирует во всех документах. Там не городская квартира и не дом в элитном районе, не зарубежная недвижимость, там значится обычная деревня Заозёрье.

Долго смотрю на этот адрес. Деревня Заозёрье, улица Озёрная, дом 17. Это дом матери, наверное. Тот самый, куда он прятался тогда, оставляя меня с долгами. Тот самый, откуда вышел Лёха Мухин, прежде чем стать Алексеем Вольским.

И тут всё сходится. Вещи в прихожей. Этот адрес. Чувство, что не могу двигаться дальше, пока не закрою этот последний вопрос.

Они не дают мне жить. Эти вещи. Не потому, что ценные. А потому что призраки. Призраки того Лёхи, которого когда-то любила. Призраки того Вольского, которого возненавидела. И призраки того незнакомца, который отдал мне всё, что у него было и сидит теперь в камере.

Надо вернуть их. Не адвокату. Не на свалку. Туда, откуда вышли. Замкнуть круг. Чтобы больше не спотыкаться.

На следующее утро погружаю чемодан и сумку в багажник своей машины. Навигатор настраиваю на Заозёрье. Двести километров от города. Последние двадцать — по грунтовой дороге.

Деревня встречает меня ноябрьским безмолвием. Озеро, плоское и свинцовое под низким небом. Дома, будто пригнувшиеся от ветра. Тишина, нарушаемая только хрустом гравия под колёсами.

Дом номер 17 по Озёрной оказывается крепким бревенчатым срубом с новой крышей. Ухоженным, но безжизненным. Занавески на окнах, ставни покрашены. Кто-то присматривает, но явно никто не живёт.

Соседский дом через дорогу выглядит обжитым. Дым из трубы, горшок с засохшей геранью на крыльце и бельё на верёвках сушится. Выхожу из машины, стою в нерешительности. Потом перехожу дорогу и стучу.

Дверь открывает пожилая женщина в платке и клетчатом фартуке. Лицо старое, просечённое морщинами.

— Здравствуйте, — говорю я, и мой голос звучит неестественно громко в этой тишине. — Вы не подскажете, кто отвечает за дом напротив? За дом Вольских?

Женщина оценивающе смотрит на меня, на мою городскую одежду, на машину у обочины.

— А вам-то что?

Делаю шаг назад, словно боясь, что она меня сейчас столкнёт со своего крыльца.

— Я знакомая Алексея, из города… вещи его привезла. Хотела оставить в доме.

Её взгляд смягчается, глаза прищуриваются и смотрят на меня словно рентген. Она кивает, словно что-то поняв.

— Знакомая, говоришь? — женщина хитро усмехается. — Это когда это бывшие жёны в знакомые переписывались. Узнала я тебя, Лёшка карточки показывал, заходи, с дороги-то помёрзла, поди. Я Ильинична. Ключ у меня, он всегда мне его оставлял. Входи, не стой.

Её кухня пахнет хлебом, печкой и сушёной мятой. Она без лишних слов ставит на стол чайник, две кружки.

— Садись, милая. А чего Лёшенька-то сам не приехал, занят, как обычно? Работает. Он помнится, когда ко мне заезжал деньги на ремонт оставить и так, помочь по-соседски, всегда жаловался на свою работу. Трудно, говорил, ему было. И про тебя вечно вспоминал. Ты же Дарья, правильно я тебя узнала?

Вопрос застаёт врасплох. Просто опускаю глаза. Ильинична хмыкает, разливая чай, всё она поняла.

— Вижу. Не скучаешь по бывшему, чем же он тебе так насолил, что сбежала? Хороший мужик ведь. Однолюб. Наверное, другого нашла, того, кто получше. Так?

Хочется сказать в своё оправдание, да только зачем? Я для неё просто бывшая жена, а вот к Алексею здесь, похоже, более трепетное отношение. Пусть так и будет, не буду ничего говорить.

— Алёшка тут редко бывал. Но дом материнский берёг. Деньги на содержание постоянно мне присылает. А сам… будто тень ходит. На душе, видать, тяжко. Как приезжал, сразу в Светлое отправлялся. Бывало посидим, о делах поговорим, и туда.

— В Светлое? — переспрашиваю машинально.

— Село соседнее. Там храм старый. Место намоленное, сильное. У отца Симеона души отдыхают, которые не находят покоя в миру. Лёшенька туда ходил, когда приезжал. Стоял, на крест смотрел… Будто прощения просил, хоть и не крестился.

Она вздыхает, отпивает чай.

— Всякое бывает в жизни. Кто мы такие — судить?

Допиваю свой чай. Горячий напиток обжигает горло, но внутри остаётся холод.

— Можно я оставлю его вещи в доме?

— Можно, конечно. Вот ключ. Только не пугайся, там пусто, как в гробу.

Ключ холодный и тяжёлый. Дверь открывается со скрипом. Внутри — чистота, порядок и полное отсутствие жизни. Простые деревянные стены, печка,