Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России - Александр Юрьевич Давыдов

Все вышеназванное — массовое явление. Хозяйственная деградация в условиях военного коммунизма связана с превращением российского населения в воинственных кочевников, условием выживания которых нередко оказывалась повышенная агрессивность. Чрезвычайно показателен обнаруженный в дневнике М. М. Пришвина факт. Писатель указывал, что даже самые лучшие люди начинали «вести себя, как бешеная собака во дворе»[252]. Изменялись поведенческие нормы, ценностные ориентации.

Кроме того, условия, в которых сутками и неделями приходилось существовать путешественникам, современник — советский конторский служащий С. Воронов — точно назвал «адом кромешным». В частности, он имел в виду чрезвычайную скученность людей, лютый холод зимой, жару и духоту летом, грязь. Поезда двигались черепашьими темпами, то и дело останавливались. Во время остановок за счет пассажиров старались поживиться бойцы многочисленных (и разболтанных) заградительных отрядов, а также обычные бандиты из местных жителей или действовавшие под «зеленым» флагом «идейные» грабители[253].

Удивляет, как выживали мешочники, разместившиеся зимой на буферах и крышах. Снег много раз засыпал их. По словам одного мешочника, мороз причинял такую боль рукам и ногам, что «в глазах все прыгало»[254]. Пассажиры постоянно простужались и заболевали. Самой страшной была тифозная опасность. Именно железная дорога выполняла функции главного разносчика заразного недуга: девять десятых случаев заболеваний становились результатом путешествий по ней. Пассажиры свыклись со вшами и с горьким юмором называли их «обычными домашними животными»[255]. Заболевших, находившихся в бессознательном состоянии, то и дело выносили из вагонов.

Целевое движение по дальним маршрутам отсутствовало, и направление его могло измениться на любой узловой станции. Путешественникам предстояло выгружаться, и все злоключения повторялись. На обратном пути поместиться в вагоны было особенно трудно; в них старались попасть вместе с мешочниками, которые направлялись домой, и уроженцы хлебных мест, переправлявшие хлеб в города на продажу.

Дорожные обстоятельства были не просто некомфортабельны, они были кошмарны. Не умея организоваться, пассажиры-мешочники попросту не смогли бы передвигаться по стране. Поступая как настоящие вольные кочевники, они объединялись в путевые сообщества, состоявшие из нескольких десятков человек. Коллективы образовывались перед уходом в путь или в его начале, а «достраивались» уже в дороге. Появлялись лидеры (предводители, атаманы, вожаки, старосты), под руководством которых мешочники действовали коллективно и организованно. Вот что сообщает об этом относящийся к 1919 г. источник: «Как только остановится пришедший на станцию поезд, как рой пчел, облепят его мешочники; впрыгивают в вагоны по два — по три человека, а остальные бросают мешки с хлебом. Работают ужасно спешно. В две-три минуты, которые стоит поезд, вагоны наполняются мешочниками»[256]. Когда в вагон набивалось до 50 нелегальных торговцев, двери закрывались и никого в него больше не впускали.

Испытания, пережитые миллионами людей в ходе кочеваний по стране во времена военного коммунизма, не могли не отразиться на ментальности, психологии, общественных настроениях народа. Люди переутомлялись, народная энергетика истощалась. Однако трудности же и закаляли людей, приучали их договариваться и самоорганизовываться в целях адаптации к вызовам.

Нелегально-рыночный атрибут

военного коммунизма

Целью военного коммунизма было создание организованного и централизованно управлявшегося народного хозяйства. На деле получилось броуновское движение миллионов мешочников. Рыночная экономика сохранилась, но только ушла из-под контроля власти и стала подпольной, а ее основным субъектом стал мелкий нелегальный торговец.

Нелегальные снабженцы добивались поразительной слаженности действий. В данном отношении и речи быть не могло ни о какой конкуренции им со стороны медлительных структур советских наркоматов. В экстремальных условиях Гражданской войны главный среди этих последних — Наркомпрод — был не в состоянии создать устойчивую снабженческую систему населения городов и, главное, обширных сельских хлебопотребляющих регионов.

Распространение мешочнических занятий на подавляющее большинство населения было следствием государственной монополии на торговлю. Ее провозглашение в конце января 1918 г. в «Основном законе о социализации земли» поощрило «антибуржуйскую» деятельность властей и граждан в регионах[257]. Никто уже не принимал во внимание, что оптовая и розничная торговля (дополнявшие друг друга частные, кооперативные и государственные структуры) — это прежде всего сложная организация.

Занимаясь историей отечественной кооперации, автор обращал внимание на то, какой многогранный торговый механизм сложился в стране к началу XX в.[258] Предприниматели умели договориться с крестьянами и их объединениями о поставках зерна, привезти его в неиспорченном состоянии на станцию, складировать во временно освободившемся элеваторе, соблюсти график прибытия вагонов, вовремя загрузить их, не допустить порчи товара дождем и т. д., и т. п. Все это было под силу инициативным и кровно заинтересованным организаторам, привыкшим действовать в условиях рыночного, конкурентного хозяйства.

Между тем в послеоктябрьский период военно-коммунистический почин верхов все чаще совпадал с анархическим и «антибуржуйским» порывом низов. Повсеместно создавались комиссии по борьбе со спекуляцией, увеличивались масштабы анархической, «антибуржуйской» деятельности. В Воронеже, например, все магазины и склады были опечатаны, а после снятия печатей товаров в них не оказалось. В Твери в 1918 г. было закрыто около тысячи частных торговых заведений и при этом открыто всего 52 советских распределителя с полупустыми полками. Торговое сословие оказалось терроризированным. Сложнейшие и многообразные функции закупки, доставки, хранения, сортировки и т. д. товаров попыталось взять на себя немощное государство и потерпело фиаско[259]. Так проявлял себя военный коммунизм. Его оборотной стороной и атрибутом явился мощный нелегальный рынок.

На смену организованным коммерческим структурам пришли сотни тысяч мельчайших торговцев с мешками, в которых — взваленных на собственные спины — они перемещали из региона в регион миллионы пудов провизии и товаров. По свидетельству профессоров А. А. Арутюняна и Б. Л. Маркуса, именно мешочничество выразило «своеобразие экономики Советской республики в период гражданской войны»[260]. Упоминавшийся выше член коллегии Наркомата продовольствия и главный редактор бюллетеня «Известия Наркомпрода», известный кооператор и бывший меньшевик Н. А. Орлов полагал, что четверть взрослого населения страны регулярно занималась мешочничеством. Для сравнения (по его же данным): другая четверть занята была «вялым, рутинным трудом» на предприятиях и в армии, а оставшаяся половина служила в канцеляриях[261]. Отсюда следует, что жизнь кипела лишь там, где находилась первая «четверть». Николай Александрович выносил вердикт по горячим следам событий. На страницах официального издания он сам, его корреспонденты, сотрудники редакции пытались дать всестороннюю характеристику мешочничества. Трудясь в штабе продовольственной диктатуры, в Наркомпроде, Орлов старался выступать проводником реалистической политики в отношении вольного рынка.

Исследуя состояние нелегальной экономики при военном коммунизме, видный экономист (впоследствии член коллегии Наркомата финансов) Л. Н. Юровский обращал внимание на следующий парадоксальный факт: «Мелкая нелегальная торговля продовольствием — мешочничество — получила столь широкое распространение, что в торговле никогда не