Линии: краткая история - Тим Ингольд

Многие классические авторы отождествляли оригинальный лабиринт с той или иной из многочисленных систем пещер, пронизывающих горные склоны Крита (рис. 2.7; см. Matthews 1922: 23–28). Как бы то ни было, лабиринт или путаница ходов остается мощным образом движения и странствий в царстве мертвых, которое, как верят, лежит под поверхностью мира повседневного опыта.

Рис. 2.8 Чукотский рисунок, изображающий пути в царстве мертвых. Воспроизведено по книге Богораза (1939: 44).

Чтобы указать на повсеместную распространенность этого образа, я привожу рисунок (рис. 2.8) из классической монографии Вальдемара Богораза о чукчах Северо-Восточной Сибири. На нем изображены пути в подземном мире мертвых, какими, как утверждалось, их увидел в глубоком обмороке автор рисунка. Говорят, что этот мир полон запутанных проходов, в которых могут заблудиться новопришельцы. Круги представляют собой дыры, через которые они входят. Эти пути, похоже, мыслятся не как вытоптанные в ландшафте тропы, а, скорее, как узкие каналы, проходящие глубоко под его поверхностью. Мертвые, подобно спелеологам, обречены блуждать по этим каналам, а новопришедшие теряются в них так же легко, как и путники в лабиринте. Призрачный путешественник, в отличие от живого собрата, лишен ощущения ходьбы по твердой почве, с землей под ногами и небом над головой, и у него нет преимущества кругового обзора и слуха. Как мы сказали бы, он не «под открытым небом». Напротив, он полностью заключен в землю, замкнут в среде, позволяющей двигаться лишь вдоль своих трещин и щелей и отделяющей путника от сенсорного контакта с окружением. Неспособный видеть, куда идет, он может не знать, какой из расходящихся путей выбрать. Иначе говоря, в то время как живые, прокладывая свой путь в мире, идут по следам предшественников, оставленным на поверхности земли, мертвым приходится продвигаться через ее промежутки.

На протяжении многих десятилетий, несмотря на межкультурный резонанс, лабиринт оставался вне поля зрения антропологии. Однако недавно интерес к этой теме возродился в работах Альфреда Гелла. В своей влиятельной книге «Искусство и агентность» Гелл рассматривает лабиринт в качестве яркого примера того, что называет «апотропическим использованием паттернов» (Gell 1998: 83–90). Под этим он подразумевает практику нанесения сложных и визуально запутанных узоров на поверхности, чтобы защитить тех, кто за ними укрылся, от нападения злых духов или демонов. Идея состоит в том, чтобы приманить очарованных узором демонов к поверхности, но так, чтобы они не прошли, не распутав хитросплетения паттерна или не разгадав загадку, которую он загадывает. Они неизбежно застрянут в нем, так и не сумев отыскать решение, которое позволило бы им перейти на другую сторону. Апотропические узоры, предполагает Гелл, функционируют как «демоническая липучка для мух» (ibid.: 84). Идея привлекательная, и, разумеется, возможно, что некоторые виды узоров используются или использовались таким образом. Один из приводимых Геллом примеров – это кельтские узоры, в которых непрерывная линия, находящаяся, казалось бы, на поверхности, выглядит петляющей над ней и под ней, образуя плотное переплетение, покрывающее всё поле. Другой пример – узоры, известные как kōlam, рисуемые женщинами в Тамилнаде на юге Индии на порогах домов и храмов. Эти узоры также состоят из одной или нескольких линий, которые извиваются вокруг сетки точек (но не соединяют их), пересекаясь с собой и между собой, но тем не менее возвращаясь к тому месту, где они начинаются, так что каждая образует замкнутую петлю (рис. 2.9). В обоих случаях этнографические свидетельства указывают на важность таких паттернов для обеспечения защиты от нападения демонов (ibid.: 84–86).

Рис. 2.9 Выше: узоры kōlam из Тамилнада, Южная Индия, нарисованные по фотографии Амара Малла. Тот, что слева, – kampi kōlam (Mall 2007). Ниже: кельтский спиральный узел с булавочной головки броши Тара, нарисованный в соответствии с инструкциями Михана (Meehan 1991: 111).

Но в качестве объяснения лабиринта предположение Гелла далеко от истины. Дело в том, что он автоматически принимает некую «перспективу демона» – воздушную точку зрения, с которой общую планировку лабиринта можно рассмотреть и представить в виде паттерна. Однако такая перспектива недоступна земному путешественнику, который уже отправился в путешествие по поверхности земли – путешествие, равносильное самой жизни. Вход в лабиринт отмечает не место высадки на поверхность, а место, где путник уходит под землю. Будучи границей между землей и воздухом, земь (ground) – это поверхность, которая видна сверху, но не снизу. У нее нет другой стороны. Таким образом, в тот самый момент, когда вы спускаетесь вниз, входите в лабиринт, сама поверхность исчезает из поля зрения. Как бы растворяется. Этот момент знаменует переход от жизни к смерти. С этого момента – и в отличие от гелловского демона, захваченного созерцанием апотропического паттерна и прилипшего к поверхности, – призрачный путешественник оказывается в мире, где нет вообще никакой поверхности. Отныне всякий путь – это нить, а не след. И лабиринт проходов, никогда не видимый во всей его полноте, может быть реконструирован лишь теми немногими – такими как герой Тесей или чукотский шаман, сделавший рисунок для Богораза, – которые посетили мир мертвых и вернулись обратно.

Действительно, эта конверсия следов в нити и последующее растворение поверхности могут быть ключом к пониманию защитных функций кельтского узелкового орнамента и южноиндийского kōlam'а. В недавнем исследовании Амар Малл (2007) показал, что kōlam на самом деле бывает двух видов. В одном случае линии узора фактически соединяются с точками сетки, на которой они нарисованы; в другом они петляют вокруг них (рис. 2.9). Линии последнего kōlam'а, известного как kampi, четко отличаются от линий первого, и как раз kampi kōlam приписываются защитные функции. Линии, соединяющие точки, отмечают контуры фрагментов мозаики. Такие линии не просто проводятся на поверхности; по сути, они определяют эту поверхность в качестве геометрической плоскости – художник Пауль Клее указал на этот момент в своих записных книжках (Klee 1961: 109). Но линия kampi, утверждает Малл, «приводит к прямо противоположному эффекту, растворяя саму поверхность, на которой нарисована, так что выглядит как лабиринтообразная путаница нитей, вдоль которых должны протекать жизнь и существование» (Mall 2007: 76). Вместо того чтобы заманивать демонов в ловушку с неразрешимой умозрительной головоломкой, как полагает Гелл, и заставлять их застревать в попытках вывести из завершенного узора принципы его построения, kampi kōlam, скорее, выполняет свои защитные функции, ловя их в лабиринте, выбраться из которого не проще, чем призракам из царства мертвых. Ведь в тот самый момент, когда демон попадает на поверхность, она попросту перестает быть поверхностью, а линии, по видимости нарисованные на ней, становятся нитями, которые заманивают демона в ловушку, словно в паутину. Возможно, кельтские